Берия изучал лицо Ларионова и, видимо, решив, что Ларионов именно так и чувствовал и сказал это не из-за того, чтобы расположить его, одобрительно кивнул.
– Это правильно, товарищ Ларионов. Я думаю, ваш брак был ошибкой, а коммунист не может иметь личной жизни. Тем более состоять в таких отношениях, как вы с гражданкой Лисичкиной.
Ларионов внутренне усмехнулся этой подчеркнутой осведомленности и памяти, которыми щеголял Берия.
– Вам следует заняться этим, когда получите увольнение. – Берия немного помолчал. – Увольнения ждать долго не придется. К лету вы вернетесь в Москву, если вас простят за ошибки партия и товарищ Сталин, – добавил он и засмеялся, снова обнажая желтоватые неровные зубы.
– Так точно, – ответил нарочито официально Ларионов, подозревая, что к ошибкам относились скорее его происхождение и составление отчета, а не брак с Евгенией Лисичкиной. У коммунистов не могло быть личной жизни, и поэтому, предполагал Ларионов, таких людей, как Берия, мало волновали личные отношения между мужчиной и женщиной, если они не стояли на пути их и партийных интересов.
Ларионов чувствовал, что среди этих партийных тузов было очень опасно и опрометчиво обнадеживать себя или допускать сближение. В то же время он понимал, что чрезмерная официальность могла их также насторожить. Ларионов видел параноидальность этой среды, невротичность большинства ее верхушки и, как следствие, излишнюю подозрительность и избыточную реакцию на любые потенциальные угрозы их положению. Именно поэтому он пошел на риск.
Берия жестом пригласил Ларионова присоединиться к продолжению утомительного и долгого ужина, но Ларионов обратился к нему перед тем, как войти в дом.
– Товарищ Берия, я все же подумал, что у меня есть еще несколько личных просьб, – вдруг сказал он.
Берия улыбнулся краешком губ, и глаза его блеснули, как у хищника в ночи.
– Я слушаю, – сказал он спокойно.
– В лагпункте нет электричества – тянут уже третий год из Сухого оврага. На пару зданий и прожекторы работает генератор. Это снижает производительность людей, повышает риски безопасности – слишком много бытовых хлопот. Лагпункт создавался на пятьсот человек, а у меня их более двух с половиной тысяч… Кроме того, я отправил несколько рапортов с просьбой выделить на лагпункт автомобильный парк или хотя бы какой-то транспорт – мы по старинке пользуемся лошадями. Это снижает оперативность в непредвиденных ситуациях. Я понимаю, что вопросы не вашего уровня, но…
– Товарищ Туманов говорил о ваших бедах, – прервал с усмешкой Берия. – Я посмотрю, что сейчас возможно. Мне нравятся деловые люди… Но это не личные просьбы, товарищ Ларионов.
Ларионов помедлил, но потом решился все же сказать:
– В санчасти лагеря, и в особенности в Сухом овраге, в лазарете практически нет медицинского персонала, а контингент возрос в пять раз. Я командировал туда расконвоированного заключенного, врача по специальности, но он едва справляется. Муж одной из заключенных – достаточно известный врач… он отбывает срок в Томске. Будет ли возможно перевести его в мой лагпункт, чтобы он отбывал срок рядом с женой и работал в больнице и на зоне? – закончил Ларионов немного взволнованно.
Берия смерил его немного удивленным взглядом, видимо, ожидая другой просьбы.
– Вы с ней спите? – спросил он, скабрезно усмехнувшись.
Ларионов почувствовал, как в горле его снова застрял ком, как днем, когда Берия говорил об Ильиче, и он растер нос, чтобы сдержаться.
– Нет, – ответил он. – Это чисто деловой вопрос. Его жена помогает работе третьего отдела. Если это невозможно…
– Как имя зэка?
– Лев Ильич Биссер.
– Хотите еще один анекдот? – вдруг оживленно спросил Берия.
– Можно, – ответил Ларионов, улыбаясь уголком губ.
– Телеграмма: «Москва. Кремль. Ленину. Товарищ Ленин, помогите бедному еврею. Рабинович». На следующий день Рабиновича вызывают в местный горком: «Вы в своем уме? Вы что, не знаете, что Ленин давно умер?» – «Ну да, у вас всегда так: если вам нужно, так он вечно живой, а если нужно бедному еврею, так он давно умер!»
Ларионов покраснел и безмолвно улыбнулся, а Берия хлопнул его по плечу и заливисто захохотал. Потом он резко успокоился и поправил пенсне.
– Я в курсе, что вы хорошо наладили политработу в своем лагпункте и у вас низкая смертность. Я подумаю, – быстро бросил Берия и вошел в дом.
Весь остаток ужина Берия спаивал гостей и смешил Сталина. Посреди ужина Поскребышев еле успел в уборную, где его стошнило, за ним последовал Хрущев. Туманов лег в гостиной на софу, так как не мог больше пить. Сталин бросал мандариновые корки в Хрущева и умудрился все-таки подложить еще один помидор уже теперь в карман пиджака Микояна. Светлане все это было неприятно, и она пыталась ускользнуть, но Сталин просил ее остаться. Лучше всех держались Молотов и Ларионов. Они пили много, но все еще сохраняли относительное равновесие (Вышинский много не пил, и Сталин его не понуждал).
Какими-то дипломатическими усилиями Берии удалось к трем часам утра выбраться с ужина, переходившего в ночное, забрав с собой Туманова и Ларионова.
