Охранники вернули Ларионову оружие, помогли погрузить Туманова в машину, и он и Ларионов поехали с позволения Берии к Туманову домой. Никогда еще, даже в самые гадкие моменты жизни, Ларионов не был так рад, что все закончилось. Даже находясь в сильной интоксикации в машине, когда они неслись уже по пустынным улицам Москвы, он думал, что это был самый неприятный и нелепый ужин из всех, что ему довелось пережить.
Ларионов увидел, что Сталин – талантливый и самобытный человек с неординарным умом. Но что стоит ум без доброты? Какой толк в таланте, если он разрушителен? За несколько часов в Кунцево Ларионов осозал всю масштабность личности и влияния Сталина, как понял и масштабы разрушительности этой силы, ее потенциал и приложенное направление. Никакие незаурядные качества не могут служить оправданием жестокости.
Эти напряженные, постоянно настороженные и чувствительные к любому слову люди делали жизнь друг друга и тех, кто находился рядом с ними, невыносимой. Он безгранично сочувствовал Светлане, которая из года в год видела одни и те же сцены, слышала одни и те же истории своего отца, упивающегося властью и страдавшего, как подумал Ларионов, от собственных страхов, подавляемых политическим возмездием.
Спустя много лет после смерти Сталина, навещая Полину Жемчужину и ее семью, Светлана будет удивлена непоколебимой верой Полины в правоту дел ее отца, несмотря на ссылку и возможный расстрел. И напишет потом в воспоминаниях: «
Полина Жемчужина могла лукавить, зная, как в любой момент слова человека могут обернуться этим карающим мечом не правосудия, но наказания, тем более что она не могла не знать про заградотряды, которые укрепляли единство народа и партии. Но могла и действительно верить не только в праведность Сталина (и не столько в это), но и в сам революционный дух. Ведь Полина даже не то что была рождена революцией, она оказалась тем дитем революции, которое та революция надкусила, но не успела сожрать. Она была ее современником и идеологом. Но и ее заблуждение, и заблуждение Сталина и многих правителей разных государств до и после Сталина заключалось в том, что они верили, что созданное ими идеологическое полотно никогда не изменится и не выцветет, особенно если предпринимать усилия. Словно законсервировав вождя революции, они законсервировали навсегда и жизнь. Но даже вождь усыхал со временем в своем саркофаге, несмотря на все чудеса бальзамирования и обслуживание его тела; его внутренности исчезали, освобождая место для искусственных наполнителей, которые помогали сохранить форму.
Они не понимали, что все усыхает со временем: даже моря, даже идеи, даже религии. Они не понимали, что неизменно только движение, только изменение, и любая материя бесконечно трансформируется. Они не понимали, что уже их дети, а тем паче внуки, не только обрели совершенно другие ценности, но утратили уже истинную веру в ту революцию. И они не могли смириться с этими изменениями, как не может смириться пуританская мать с готовностью ее дочери жить с мужчиной или родить вне брака; как не может принять старик джаз вместо классики, и потом любитель джаза не может принять то, что приходит после него. Потому что люди дают оценку новому или старому, доказывая свою правоту с каждой стороны, и даже готовы друг друга убивать в защиту своей правоты. Они не могут понять, что ни их оценка, ни сопротивление не способны остановить вечный закон изменения, и, следовательно, их борьба как неминуема, так и бессмысленна в отношении доказательства чьей-либо правоты. Изменение произойдет вне зависимости от того, сколько слов они скажут, сколько и каких законов они издадут, скольких закроют в лагеря или сколько крови прольют.
Понимание неизбежности этих законов диалектики успокоило бы людей. Они бы поняли, что эта борьба старого с новым не должна вызывать вопрос «что лучше – старое или новое», что эта борьба – лишь составная часть закона, внутри которого неизбежно вечное и непрерывное изменение.
