И поскольку эти прародители и одновременно дети своей революции не знали или не хотели осознавать этот неизбежный процесс начала умирания в момент рождения, им казалось, что террор и страх репрессий остановят энтропию. Но это была лишь отсрочка. И страх репрессий только создавал процесс заполнения пустот искусственным материалом, чтобы оболочка не рухнула. Поэтому возникало все больше двойных стандартов – они были необходимы, как стружка в чучеле. И на поверхности будет продолжаться режим, будут писаться и преподаваться учебники по научному коммунизму, создавая видимость, что внутри не труха, а жизнь. Но следующее же за революционерами поколение не имело никакой истинной веры в идею, а лишь было движимо желанием выжить, и чтобы от него отстали надоедливые и опасные ретрограды, и пихало труху в полую оболочку, чтобы инквизиторы не заметили, что под оболочкой – пустота. Эта невозможность большинством людей и человечеством осмыслить не столько эти законы бытия, сколько их неизбежность и сделать их основой для всех решений обрекала на постоянный цикл насилия сначала старого над новым, а потом нового над старым.
И Ларионов не осознавал, что ни Светлана, ни Вера, ни он, ни миллионы молодых людей уже не то что не верили в идею своих «отцов», но даже не могли ее ни увидеть, ни понять, ни воспринять так же, как ее видели, понимали и воспринимали «отцы». Как и «отцы» не могли осознать, что никакие наказания этих детей, просто в силу устройства бытия и его законов, не в состоянии остановить энтропию идеи и переход ее в новое качество.
Ларионов очнулся и нащупал в левом кармане галифе подаренный Сталиным лимон, который он чуть не забыл на столе, но вовремя спохватился; а в правом – фотографии родителей, которые забыл оставить в сумке с вещами и возил весь день с собой. Какая незаметная, но незыблемая нить пролегала от хозяина этого лимона к судьбе его родителей – судьбе, вершителем которой этот чичисбей [52] лимонов стал [53]. И теперь он – Ларионов – должен был нести эти оба бремени: и неизбежности власти над ним, и знания, что она погубила его жизнь.
Он вздохнул, подумав, что в этот вечер эти образы родителей, как образа, хранили его от еще больших бед, чем уже с ним приключились.
Если бы Ларионов был способен в моменте осмыслить законы и природу неизбежности энтропии и изменения, он бы понял, что как увянет и исчезнет однажды этот свежий и ядреный лимон, так увянут и исчезнут его хозяин и идеи, на которые он израсходовал свою жизнь и потратил жизни и его родителей, и еще многих людей. И что он – Ларионов – является не только свидетелем этой энтропии и изменений, но и их участником и неотъемлемой частью.
Он был несказанно рад, когда жена Туманова отворила им дверь, и после нескольких минут разговора и укладывания Туманова он остался в гостевой спальне совершенно один, в тишине и покое. Он лег в прохладную постель и впервые за много лет уснул без единой мысли. Ларионов был настолько опустошен и вымотан, претерпел столько энергетических потерь, так нервничал весь вечер, опасаясь почему-то за Веру, так много выпил и измучился от разных мыслей, что мгновенно заснул и пробудился утром в той же позе, в которой лег.
Но проснулся он с ощущением полного счастья. На приоткрытом окне волновался тюль; было видно, как на небе носятся ласточки и стрижи, слышался их уверенный писк; солнце стояло высоко, и Ларионов заметил на настенных часах, что уже одиннадцать утра. Он испытывал удивительное, нежданное и необъяснимое чувство беспечности и легкости. Все, что он пережил за прошедший и особенно за вчерашний день, странным образом не сделало его несчастнее, а наоборот – счастливее. Ларионов вдруг увидел, насколько здоровее, понятнее, радостнее была вся его предыдущая жизнь по сравнению с удушливым днем, проведенным среди этого «сброда тонкошеих вождей» [54].
Сколько опасностей, страхов, фальши, манипуляций, интриг, напряжения и человеконенавистничества было в этих могущественных людях, которые, имея такую власть, могли бы сделать людей в его стране по-настоящему состоятельными. Могли бы, если бы хотели, если бы у всех, или у некоторых, или хотя бы у
Он был частью этой системы, презренный и потерянный человек, и не пытался себя обелить или противопоставить системообразующим персонажам. Но находясь уже на последних рубежах перед полным моральным падением – состоянии, в котором, как он считал, его встретила Вера, Ларионов испытывал потребность не тянуть всех за собой на дно, а постараться помочь хотя бы его людям обрести надежду и силу для выхода из ГУЛАГа живыми.
