Из вчерашнего ужина стало ясно, что Берия вряд ли станет предпринимать кардинальные реформы лагерной системы. Он был прагматичным и рациональным человеком, но Ларионов видел его невеликие внутренние масштабы и отсутствие моральных ориентиров, необходимых для проведения хоть сколько-нибудь справедливой и либертарианской политики. В то же время возможно ли было (даже при намерениях) что-то изменить, не сложив голову? Ведь и сам Ларионов был будто загипнотизирован страхом потерь в случае проявления излишней демократичности и решительности.
Он видел, что государственная машина действовала по принципу катка: растоптать, примять, подмять, утрамбовать. А потом будет ясно, что дальше. Никто из этих властителей не видел ценности ни одного, ни всех людей, составляющих народ и нацию; никто не ощущал приоритетности человека перед маховиками машины власти. И Ларионов почувствовал страшную пустоту в момент ужина, поняв, что идеи, за которые он убивал людей на Гражданской войне, не имели ничего общего с той реальностью, в которой он существовал двадцатью годами позже. «Зачем столько крови? – не переставало вертеться в его голове. – Пушечное мясо – простые люди, мы всегда им были и останемся».
Тем более бессмысленными представлялись ему эти жертвы, когда он понял, что Сталин не руководствовался наживой. Ларионов видел более могущественные движущие силы за террором, чем стремление занять положение свергнутых царей: идея, истинная вера. А массовое уничтожение людей делалось «на всякий случай», как бы про запас! Чтобы идея эта была непререкаемой, чтобы не то что сомнений не было, но даже мысли о возможности сомнения, как состояния ума. Эти страх, репрессии и насилие так расколют и парализуют общество, что собрать его воедино будет почти невозможно долгие десятилетия, если не столетия. Это страшное открытие потрясло Ларионова больше, чем его прошлое, больше, чем что-либо могло его теперь потрясти в будущем.
Страх был и мотивом, и ответным чувством от общества. Страх был единственным средством, которое держало всю эту систему, как стальные скобы треснувший череп. И это не был в полной мере фантомный страх. Он знал по себе: страх за жизнь того, кого любишь, позволял управлять твоими действиями. Страх вынуждал множить зло в масштабах, которых уже даже не требовал никто. Сам страх требовал приумножения зла, как прожорливое чудовище. Он уже был самостоятелен в использовании своей жертвы в качестве палача.
Но в это утро Ларионов ощущал облегчение именно оттого, что думал теперь о всей своей прежней жизни как о чем-то значительно более светлом, чем о том, что он увидел в Москве. Он вспоминал, растягиваясь на кровати, о веселых заседаниях Комитета и искренности, с которой его обреченные люди хотели сделать жизнь лучше; одержимости некоторых из них искусством, книгами, всем тем, что делает человечество лучше, и всем лучшим, что создало человечество. Он подумал, сколько было любви в их борьбе друг за друга, за жизнь и за честь, и как много человеческой красоты было сконцентрировано в этой маленькой зоне по сравнению с той, которая была обнесена стеной из красного кирпича и оказалась скопищем невротизма и паранойи.
Ларионов не идеализировал обстановку на зоне и понимал, что система всегда реплицирует себя в каждой из своих составляющих, зеркально отражая состояние глобального уклада. Но все же в лагпункте действовали более органичные правила, нежели порядки, совершенно вопреки мирозданию выстроенные наверху. Лагеря двадцатых годов и лагеря конца тридцатых годов все же были разными экосистемами, о чем он знал из рассказов некоторых завсегдатаев зон и «клубных» администраторов. И несмотря на упорные и масштабные репрессии тридцатых годов, само формирование системы ГУЛАГ уже было более упорядоченным и в определенном смысле гуманным, чем в первую декаду советской власти. Для Ларионова все, что снижало гибельность для человека самих лагерей, уже и было большей гуманностью.
Зона (будучи отдаленной от центра) хоть и медленно, но поступательно с течением времени подстраивалась под сообразные миру законы развития. Там также выстраивалась иерархия и вертикаль, но в нее встраивались новые процессы, продиктованные неизбежным стремлением каждого человека выжить. Ларионов думал, что при любой детонации вертикали в центре горизонтальные связи было бы сложно порушить, потому что от них зависела физическая жизнь людей. Эти ключевые узлы горизонтальных связей становились ему дороги.
Ларионову нестерпимо хотелось немедленно сесть в поезд и мчать в Сибирь: поскорее увидеть Веру, ее бесконечные глаза; подержать на руках маленького Гришу; послушать репетиции Инессы Павловны; поговорить о делах зоны с Федосьей, Валькой и Кузьмичом; потолковать с мужиками на лесоповале; приласкать Фараона на вахте; промчаться верхом по холмам до кряжа, чтобы вобрать простор и красоту сибирской земли.
Он пошел приводить себя в порядок в ванной, переоделся в чистую одежду, и, когда вышел, его приветливо и настойчиво позвала к завтраку жена Туманова Зинаида Михайловна.
