— Что-то всем сегодня стало интересно чем я зарабатываю на жизнь, — в задумчивости проговорил Егор. — И к чему бы это? То никому и никогда до этого никакого дала не было, а то вдруг опомнились. Как же это так получается, что мы до сих пор не знаем, чем Егор зарабатывает на жизнь? Надобно спросить, а то как-то нехорошо получается. Неправильно. Художник я, — добавил он хмуро. — Керамикой занимаюсь. Леплю всякое — разное из глины и шамота, обжигаю и продаю. Тем и живу. Плоховато, правда, последнее время стало. Крупных заказов нет, а по мелочи много не заработаешь. Да и сам я, честно сказать, как-то измельчал. Остановился, можно сказать, в развитии.
— Надо же, художник… — в голосе Анюты послышалось неподдельное уважение. — Художники — существа редкие. То-то я сразу почувствовала в тебе что-то особенное. А кто, кстати, ещё сегодня интересовался чем ты зарабатываешь на жизнь? Уж не это ли твоя девушка… Зоя, да?
— Она самая, — усмехнулся Егор. — Только она не моя девушка. Могла стать моей, если бы кое-кто — не будем показывать пальцем — не вмешался.
— Ну извини, погорячилась. Просто мне показалось, что она тебе не подходит.
— Не подходит для чего? — откровенно развеселился Егор.
— Для совместной жизни.
— Ну ты даёшь! Да откуда ты взяла, что я собираюсь с ней совместно жить?
— Как это «откуда»? Она же к тебе в дом пошла. И легла в твою постель. Если это не совместная жизнь, то я тогда не знаю…
— А вот подглядывать нехорошо. Особенно в такие минуты. То есть совсем нехорошо.
— Я не подглядывала, — вздохнула Анюта. — Я просто догадалась.
— Ладно, — пообещал Егор, притормаживая (они как раз подъехали к дому), — мы ещё с тобой поговорим на эту тему, а то я гляжу… О! А это ещё кто?
У ворот Егорова дома стоял человек с большой дорожной сумкой через плечо и нажимал на звонок.
На звук двигателя и шум колёс по гравию человек обернулся, отняв руку от звонка.
На юге ночь наступает быстро, и хотя солнце зашло сравнительно недавно, черты лица стоявшего перед воротами человека были уже неразличимы в стремительно сгущавшихся сумерках.
— Здравствуйте, — Егор вышел из машины и направился к незнакомцу. — Вы случайно не меня ищете?
— Если вы Хорунжий Егор Петрович, то вас. — серьёзно ответил мужчина.
Лет пятидесяти с небольшим, среднего роста, с ничем не примечательным кругловатым лицом, одетый в простенькую серую пару и с дорожной сумкой через плечо, он производил впечатление обычного среднего советского человека, то есть, бывшего советского человека, трудяги, так и не нашедшего себе места в круто изменившемся мире, но не особенно, впрочем, об этом сожалеющего. Такие, когда вокруг них рушатся устои, не спиваются, не опускаются на дно общества и не заканчивают жизнь самоубийством (для этого у них маловато воображения), им также не удаётся стать и хозяевами новых обстоятельств — опять же из-за недостаточно развитого воображения и полного отсутствия авантюрной жилки в характере и судьбе. Они просто берутся за любую подвернувшуюся им работу и делают её так, как привыкли — аккуратно и старательно…
Все эти мысли успели посетить Егора Хорунжего буквально в течение одной секунды, пока он разглядывал лицо этого человека, и за это время Егор успел ещё и удивиться тому, что подобные мысли его вообще посетили — обычно, если он и давал человеку какую бы то ни было оценку, то лишь после знакомства с ним, но никак не до.
— Да, — сказал он и протянул руку, — Егор Петрович Хорунжий — это я.
— Пахалюк, — представился незнакомец, пожимая Егору руку, — Любомир Владимирович.
В его речи слышался какой-то незнакомый акцент.
— Любомир… — повторил Егор. — Редкое имя.
— Я с Западной Украины, — чуть пожал плечами господин Пахалюк. — Там это имя не столь уж редкое.
— Вон оно что! — воскликнул Егор, отпирая ворота. — То-то я слышу акцент у вас мне незнакомый какой-то… Вы проходите к дому, я сейчас только машину загоню и мы с вами побеседуем.
— Собственно, я буквально на пять минут, — сообщил гость с Украины, усевшись в комнате на предложенный Егором стул и опуская свою дорожную сумку на пол. — У меня здесь, в Ростове, близкие родственники, и я приехал к ним. А для вас у меня сообщение.
— Чаю хотите? — спросил Егор. Ему отчего-то стало тревожно.
— Нет, спасибо. Чай — это долго, а мне нужно спешить. Я ведь к вам прямо с вокзала, а на улице уже темно, и город ваш я знаю плохо. Был пару раз… давно. Дело в том, что… — он помедлил, — ваша мама очень сильно заболела.
— Кто заболел? — растерялся Егор.
— Ваша мама, — терпеливо повторил Любомир Владимирович. — Таисия Григорьевна Хорунжая.
— Я всё-таки поставлю чайник, — поднялся со стула Егор и вышел на кухню.
Мама.
Маму Егор помнил хорошо. Весёлая, ласковая и легкомысленная, она оставила их с отцом, когда Егору едва исполнилось одиннадцать лет. Уехала на Украину, откуда и была родом, и с тех пор Егор никогда и ничего о ней не слышал. Поначалу он сильно скучал и тосковал даже, но потом бабушка Полина сумела её заменить, и Егор с годами всё реже вспоминал о том, что у него есть мать.
