Бабка Устя в раздумье постояла посреди веранды, закрыв выпуклые черные глаза, прислушиваясь к томящей тело слабости. Потом тряхнула седыми волосами и пошла к выходу с веранды.
Высоко подняв тонкую ногу, она перешагнула через порог и почти задохнулась горячим воздухом. Зной задавил поселок, погасил краски, приглушил живые звуки. Солнечный свет резал глаза.
Спустившись с веранды, бабка Устя пошла по белой закаменевшей дорожке к своему гамаку. Она посидит здесь час, а потом пойдет в комнату и что-нибудь почитает. Если сесть за книгу сейчас, сморит сон, не удержишься и ляжешь.
Она откинулась в гамаке, и опять глазам ее открылось привычное: облупленный угол дачи, ржавая водосточная труба, рассохшаяся бочка.
Удочкина не было, и пса его не было. А забор был уже почти готов — аккуратный, прочный, из белых, свежеоструганных досок.
Забор изуродовал участок. Он оскорблял взор бабки Усти. За забором остались две высокие мощные сосны и береза. Они были обречены. Жадный старик, — крепкий, литой, круглый, словно увеличенный до гигантских размеров жук, взял их в плен и теперь уничтожит. От этой мысли бабке Усте стало грустно.
Над поселком проплыл басовитый гудок. Бабка Устя всегда отличала его от других гудков — пароходных, электричек. Она не знала, что это гудит — завод или фабрика, хотя теперь, кажется, заводы и фабрики не гудели. Этот гудок всегда раздавался ровно в два часа дня… Вероника и зять приедут не раньше семи. А когда появится Анисим, неизвестно. Он жил безалаберно, без всякого расписания, и бабка Устя больше всего беспокоилась о нем.
Мысли ее двинулись по обычному кругу. Сидя в своем гамаке, она снова думала о том, сколько опасностей угрожает ее близким в шумной Москве, среди тысяч снующих машин. Анисим смеется, когда она напутствует его: «Переходи улицу осторожно». Да, они молоды и не воспринимают жизнь как источник разных опасностей. Они еще могут надеяться на зоркость своих глаз, остроту слуха, силу ног. Для каждого из них перейти улицу действительно ничего не стоит. Но в этой легкости и таится опасность. В молодости человек не понимает, как бывает порой ненадежна проложенная по мостовой тропа перехода, отмеченная белыми шашечками…
Горячий воздух стал подвижным. Видно было, как он зыбкими струями обвивал стволы сосен, мелко дрожал над кустами.
Вероника, конечно, любит ее, и Анисим тоже, и зять к ней привязан. Бабка Устя знает это. Но почему они не могут понять, что ее пристальное внимание к их делам — это не праздное любопытство, не покушение на их самостоятельность? Бывает, что они делятся с ней, спрашивают ее советов. Но это всегда не главные их дела, а мелочи жизни. А о главном они молчат, они оберегают его от нее.
Беспокойство, зароненное в душу бабки Усти жестокими словами Удочкина, все росло. Зять Андрей Александрович с виду вполне здоров, на что же намекал этот злобный старик? Может, это связано с настроением Вероники в последнее время?
Проклятая старость, думает бабка Устя. Сиди, считай обиды и бесконечно борись со слабостью. Если б кто-нибудь знал, как мне осточертели этот ободранный угол дачи, ржавая труба!..
Взгляд ее опять натыкается на новый забор. Надо действовать, думает бабка Устя. Посижу еще немного, а потом пойду в поселковый Совет. Степан Степанович, наверное, там. Подниму скандал. Уж я проучу этого Удочкина…
Она закрывает уставшие от солнца глаза. Что тебе еще надо? — думает она о себе. Дочь, внук, зять — все здоровы. Каждое лето живешь, старая перечница, на даче, рояль твой за тобой таскают. Все хорошо, и не надо ни от кого ничего требовать. Пусть живут своей жизнью. Анисим сейчас впервые начинает обретать свободу, пусть пользуется ей. Только бы тот парень, которого он впустил в квартиру, не обворовал их.
Бабка Устя чувствует, что сейчас заснет, но у нее нет сил открыть глаза, ей хочется курить, но нет сил залезть в кармашек платья за сигаретами… Посижу так еще пять минуток и закурю, думает она… Но проходит пять минут, и она незаметно для себя засыпает. Ее бескровное лицо во сне неподвижно и безжизненно, немощная рука бессильно свисает с гамака.
Просыпается она внезапно, как от толчка, и видит над собой близко склоненное лобастое красное лицо, и от испуга не сразу понимает, что это Удочкин.
— Что такое? — сердито спрашивает бабка Устя. — Что вам надо? Что случилось?
Удочкин широко и почему-то обрадованно улыбается.
— Ну, проснулась, слава богу, — говорит он. — Спали вы как-то тихо уж очень.
Бабка Устя не сразу понимает, почему Удочкин склонился над ней, а поняв, отстраняет его худой рукой и говорит высокомерно и ехидно:
— Все равно я вас переживу, старый черт.
Удочкин, весело растянув в улыбке длинный рот, снова садится на стул напротив бабки Усти. Она, ошеломленно моргая спросонья, лезет в кармашек за сигаретами.
— Дай вам бог, — говорит Удочкин. — Многие лета!
— Что, Удочкин, построили свой забор? — спрашивает бабка Устя, раскуривая сигарету.
— Еще на час работки осталось.
— Теперь собираетесь тайно морить сосны и березу?
