Бабка Устя тяжело садится. Все вокруг до краев наполнено зноем, пропитано им. Напротив бабки Усти, по ту сторону улицы, — забор и кривая, наспех сколоченная калитка с металлической табличкой: «Во дворе злая собака». И собачий портрет — овчарка с высунутым языком. Калитка прячется в густых кустах. И бабке Усте становится вдруг жутко… Если я сейчас умру, думает она, эта кривая калитка, и объявление с собачьим портретом, и серые кусты будет последним, что я увижу в жизни… За калиткой и кустами поднимаются кроны деревьев, сквозь них проглядывает розовая черепичная крыша дачи со слуховым оконцем, нестерпимо ярко сияющим на солнце… Боже мой! — думает бабка Устя. Жить, жить, жить долго — и потом вдруг: калитка, глупое объявление, крыша чьей-то дачи, нестерпимо жаркий день и вязкий воздух, который никак не хочет проникать в легкие. И все… Боже мой!
Она не думает сейчас об Удочкине, не помнит, зачем вышла со своего участка, почему сидит на этой скамейке. Теперь струится не только жаркий воздух, мелко дрожа, струится забор с калиткой, струятся ветви кустов, кроны деревьев, струится и дрожит в слуховом окне расплавленное солнце… Боже мой! — думает бабка Устя. Нет, нет, не сейчас!..
Ей хочется закричать, позвать на помощь. Но звать некого. Она понимает, что ее тонкий голос не пробьет вязкой толщи разогретого воздуха, увязнет в нем, как крик в подушке.
И вдруг справа, словно внезапное спасение, слышатся чьи-то торопливые легкие шаги. Высокая худая девочка лет одиннадцати останавливается напротив бабки Усти, испуганно смотрит на нее светло-голубыми, словно тоже обесцвеченными зноем, глазами. И по испугу и жалости в ее глазах бабка Устя понимает, как она выглядит сейчас.
У девочки русые волосы, свисающие жидкими блестящими прядками, худые щеки, длинные ноги с красными, обветренными коленками. В зыбком, струящемся воздухе эта девочка видится бабке Усте с непривычной болезненной отчетливостью и — ее бесцветные, как у теленка, желтые короткие ресницы, прядки светлых волос, ситцевое вылинявшее платье.
— Кто ты? — спрашивает бабка Устя, чувствуя, как постепенно тает в груди страх и становится легче дышать. Она бесконечно рада этой тощей, нелепо высокой девочке, внезапно возникшей перед ней.
Девочка моргает бесцветными ресницами и продолжает молча смотреть на бабку Устю.
— Я внучка Егора Макаровича… Удочкина.
— Да, да, — говорит бабка Устя, — Удочкина… Я ведь тебя знаю.
— Знаете, — соглашается девочка.
— Но в этом году тебя что-то не было видно… А в прошлом году ты была маленькая… Куда меньше, чем сейчас.
Бабка Устя боится, что девочка уйдет. Она не вдумывается в свои слова. Ей хочется говорить, говорить не останавливаясь и слышать свой голос, чтобы убедиться, что она окончательно вырвалась из той страшной немоты, во власти которой была еще несколько секунд назад.
— Да, да, — говорит бабка Устя, и голос у нее уже не такой слабый. — Я тебя знаю… Только ты была намного ниже.
— А я на четырнадцать сантиметров выросла за зиму, — со скромной гордостью говорит девочка. Испуг незаметно уходит из ее глаз. Она смотрит на бабку Устю спокойно и приветливо.
— Да, да, — торопливо соглашается бабка Устя, — на четырнадцать сантиметров… Вот какая умница!
Бабка Устя говорит и жадно, с наслаждением, смотрит на эти легкие, детские волосы, на ситцевое платье на худеньком, словно невесомом, теле, на большие, обветренные, шершавые коленки. Непонятная нежность к этой чужой некрасивой девочке переполняет ее. И прибывают силы. Бабка Устя уже может расстегнуть свою сумочку. Она вытаскивает алюминиевый патрончик с валидолом.
— А как тебя зовут, девочка? Я старая, я забыла. Мне можно забывать, не обижайся на меня.
— Ксения.
— Ксения, Ксюша… А как ты оказалась здесь? Куда ты шла?
— Меня дед послал, — говорит девочка. — Я уроки делала, у меня по арифметике переэкзаменовка. А дед позвал и говорит: «Иди, посмотри, царица Тамара в контору пошла…» — Она вдруг запинается, и в глазах ее вспыхивает смущение.
— Кто-кто? — оживляясь, спрашивает бабка Устя. Девочка стоит, опустив ресницы, напряженно выпрямившись. Шепчет, помолчав:
— Царица Тамара…
— Кто это?
— Дед вас называет так, — смущенно, прерывающимся голосом, говорит девочка.
Бабка Устя тихонько смеется. Услышав ее смех, девочка тоже осторожно и лукаво улыбается.
— Он сказал, что вы пошли в контору, а вид у вас плохой и что по дороге с вами что-нибудь может случиться.
Бабка Устя уже почти полностью пришла в себя и говорит с обычной своей насмешливой независимостью:
— Ишь какой заботливый у тебя дедушка!
— Да, — соглашается девочка, — он добрый.
— А он не сказал тебе, зачем я пошла в контору?
— Нет.
Бабка Устя смотрит и смотрит на девочку. Та стоит, чопорно выпрямившись, застенчиво томится и, видимо, не знает, что делать дальше, о чем говорить.
