Алька пошла прочь от станции по глухому, заросшему кустами переулку. «Дура! — думала она. — Подохни здесь от страха и холода за собственную дурость. Дура! Дура!»
Она переходила из переулка в переулок, стараясь держаться мест, где мгла была погуще, каждый раз замирала и зябко вздрагивала, если поблизости раздавался какой-нибудь звук, похожий на хруст шагов, и продолжала шепотом ругать себя. Она выбирала слова похлеще и пооскорбительней, и это приносило ей странное облегчение.
Что тебе надо? Все переломала, перепортила! Вот и бродишь теперь, как пуганая волчица, по темным кустам, трясешься от человеческого голоса, бьешь ноги о колдобины! Этот гад Валентин тебе нужен был? Заглядывала ему в глаза, унижалась, напрашивалась? Подарки ему покупала? Насильно возила его к мамаше на дачу, чтобы он у нее разрешения выпросил жениться? И получила. А Феликс сказал, что все про нее знает, про то, что она думает, что ему ответит. И угадал! Потому что знал, что она дура. Разве не было бы счастьем, если б она тогда ответила ему совсем по-другому? А теперь, чтобы добраться до него, надо еще полночи бродить, спотыкаясь по чужим переулкам, под чужими окнами, потом трястись обратно в электричке. Сколько часов надо еще перетерпеть!..
Электричка подошла к Москве в шесть. Алька первой выскочила на перрон. Неужели его опять не будет дома? Но он почти сразу же снял трубку, сказал сонным, недовольным голосом:
— Слушаю.
— Привет, — сказала Алька, стараясь скрыть дрожь в голосе. На обратном пути в электричке она окончательно продрогла. — Как жизнь?
— Аля?! Что с тобой? — Феликс сразу проснулся. — Странные ты мне задаешь вопросы для шести утра.
— Если вы не выспались — спите дальше, — сказала Алька.
— Аля, постой! Что случилось? Куда ты пропала? — Голос у Феликса был искренне обеспокоенным. — Где ты?
— На Ярославском вокзале.
— На вокзале?
— А почему бы и нет? — сказала Алька.
— Жди меня у главного входа. Я буду через… двадцать минут. Никуда не уходи! Слышишь!
— Слышу.
— Я мигом!
— Только не проезжайте на красный свет, — с усмешкой сказала Алька. — За это, между прочим, прокалывают талончики.
Она вышла из автоматной будки. Глаза у нее пощипывало от бессонной ночи и яркого утреннего солнца. Она неторопливо захлопнула тяжелую металлическую дверцу будки. Что ж, вот и все!..
…Феликс разлил шампанское по бокалам. Пододвинул один Альке.
— Если говорить честно, я бы предпочел более шумное сборище, — сказал он. — Чтобы собралось много гостей.
— Зачем? — спросила Алька.
— В соответствии со свойствами эгоистической человеческой души: чтобы все мне завидовали.
— У вас опять глаза блестят, как у волка. Как тогда, в лесу, — сказала Алька. — Наверное, от свечей.
— Не «у вас», а «у тебя», — осторожно поправил Феликс.
Да, теперь уже «у тебя». Это — моя свадьба, а это — мой муж. Это мои бокалы, тарелки и вилки на столе. И стол мой. И шкаф. Это — моя квартира. Теперь я должна его любить, и он может поцеловать меня в любую минуту. Он имеет на это право. В этот шкаф я должна повесить и положить свои вещи, и они будут лежать там вперемешку с его вещами.
«Я должна, должна, должна сейчас же быть счастлива», — с ужасом подумала Алька.
— За нас! — сказал Феликс и поднял бокал.
— За нас!
Он отвел глаза и стал смотреть, как легкие пузырьки газа поднимаются со дна бокала к поверхности. Сказал:
— Сегодня я самый счастливый человек на свете. Остальное зависит от тебя.
— Да, — сказала Алька.
— И от меня, конечно, — добавил Феликс.
«Первый бокал на моей свадьбе», — подумала Алька.
— Я бы пригласил, во-первых, Виктора и Онотолия, — сказал Феликс. — Это единственные из моих друзей, кого ты знаешь.
— Они уже вылепили кого-нибудь с ушами?
— Лепят… Их бы мы посадили сюда. Виктор хохотал бы громче всех, а Онотолий говорил бы: «Славно, славно». А еще, помимо них, у меня человек двадцать друзей. Полный комплект для банкетного стола. И мне еще очень хотелось бы, чтобы здесь были мои старики. Они живут в Туапсе, учительствуют и считают мою профессию легкомысленной. А дед мой по материнской линии был черноморский грек. Рыбак. Ловил кефаль и ставриду, а может, еще и контрабандой до революции баловался. В море и погиб… А ты кого позвала бы?
Алька подумала с минуту, нахмурившись.
— Соседку Светлану Николаевну.
— Только и всего?
— Да. У меня ведь не такой хороший характер, как у вас, то есть… у тебя.
— Смелей, смелей, — негромко засмеялся Феликс. — «У те-е-бя».
Черные глаза его с отражавшимися в них огоньками свечей смотрели на нее уже по-новому, — может, Альке это казалось, но во взгляде его было что-то хозяйское. Муж!
— Иди ты к черту! — сказала Алька. — Так, кажется, полагается переходить на «ты»?
— Так, — весело сказал Феликс. — Представим, что вокруг нас много гостей и все они кричат: «Горько!»
Взгляд у него был вовсе не такой уж хозяйский. Он робел не меньше ее. Может, и в самом деле было бы лучше, если б сейчас вокруг сидело много гостей?
— Горько! — повторил Феликс и наклонился к ней.
