Теперь быстрее вниз по лестнице. Но каблуки туфель в пустом гулком подъезде застучали так звонко, что Алька опять замерла. Подумав с секунду, она сняла туфли и, держа их в руках, кинулась босиком вниз по холодным каменным ступеням. Один этаж, другой!
Пожилая тетка с кошелкой запирала дверь своей квартиры. Алька не успела остановиться или спрятаться от нее и промчалась мимо, взлохмаченная, босиком, с туфлями в руках, мельком увидев помятое со сна, обрюзгшее старческое лицо с изумленными глазами.
— Батюшки! — услышала она вслед. — Какие девки на босу ногу бегають!
«Будь ты неладна, старая карга. Куда тебя гонит чуть свет?»
Вот и первый этаж. Тут надо остановиться и надеть туфли. И выходить из подъезда неторопливо, потому что возле него шаркает по тротуару метлой дворничиха.
Алька остановилась, сунула ноги в туфли, ладонями пригладила волосы.
Дворничиха перестала мести, оперлась на метлу и в упор поглядела на Альку. Альку передернуло. Как она ненавидела этот каменный, спокойный, презирающий взгляд! Сколько людей смотрело на нее так! Смотрят и словно говорят: знаем мы тебя, не по-нашему живешь! А что не по-нашему — все не так!
Она медленно, помахивая сумкой, прошла мимо дворничихи. Надо было перейти через улицу. Это был последний опасный участок; окно Феликса выходило на эту сторону. Алька торопливо перешла дорогу, оглянулась; не видит ли он ее из окна? Нет, штора задвинута. Спит. А через полчаса или час проснется. О-о-ох!
Алька завернула за угол и попала в старинный московский переулок. Несколько новых домов, а остальные — двух- и трехэтажные, обшитые потемневшим от времени тесом, с резными, как в деревне, наличниками на окнах. И тихие, заросшие кустами дворы. Справа тянется высокий глухой забор из бетонных плит. А из-за него раздаются диковинные звуки: пронзительные голоса птиц, какое-то всхрапывание и рычание. Что это? Ах да, это же задний забор Зоопарка!
Алька глянула на часы: пять. Еще одно утро. Вокруг ни души, все спят. Она почувствовала себя обессиленной. Остановилась, прикоснулась лбом к шершавому стволу старого дерева.
Да, он проснется через полчаса или через час. Увидит неприбранный стол, два бокала на нем. Рядом — пусто. Еще ни о чем не догадываясь, окликнет ее…
Алька стояла зажмурившись. Рядом прошелестели шаги. Алька откачнулась от дерева и открыла глаза. Перед ней стоял дядька в сатиновых брюках и рубашке-распашонке. По зеленому фону рубашки, надув разноцветные паруса, плыли кораблики, летели белые чайки. Он стоял покачиваясь и смотрел на Альку голубыми, просвеченными утренним солнышком, веселыми и пьяными глазами. В руке он держал вареного рака.
— Привет, — сказал он Альке. — Рад познакомиться. Никифор Петрович.
— Ага, — сказала Алька. — Вас мне только не хватало!
Пьяный подумал над ее словами, оторвал от рака клешню, с хрустом прикусил ее зубами.
— Ну чего ты так? — сказал он. — Задаешься.
— А ну! — сказала Алька. — Немедленно отойдите от меня.
— Ну ладно, ладно, — примирительно забормотал он. — Я что? Я смирный, я по-хорошему.
Он оторвал от рака вторую клешню и побрел прочь, шаркая по тротуару растоптанными пластмассовыми босоножками.
«Что в Москве, одни пьяные остались, что ли? — подумала Алька. — Но ведь сейчас еще ночь, хоть и светит солнце. А кому еще ходить ночью по городу, как не милиционерам и пьяным?»
За забором Зоопарка кричали птицы, наверное радовались солнцу и утру… Он проснется через полчаса или час. Позовет ее. Потом кинется на кухню, в ванную. Что он подумает, что будет с ним?
Она опять обессиленно прислонилась к дереву. Хотелось плакать, долго-долго и чтобы никто не мешал. От жалости к Феликсу и к себе, и потому, что знала, что нет на свете силы, которая заставила бы ее вернуться к нему. Потому что пусть будет все, что угодно, только не театр на всю жизнь изо дня в день.
Итак: первый сорт чая — это только что распустившиеся, еще клейкие и розоватые листочки; второй сорт — два листка на зеленой ножке, а в середине — крохотная почка; третий — тоже два листка с почкой, но только на коричневой ножке. Так учил нас бригадир-абхазец по кличке Шея́…
