Автобус мчался по Гальюнштрассе, приближаясь к Заводу, к нашему холодному дому. Я сидела рядом с окаменевшей мамой и с ужасом смотрела, как по её щекам дорожками бегут слёзы.
Ужинали у тёти Вали. Генка был вялый, ковырял вилкой котлету и хныкал. Наконец тётя Валя уложила его спать, задёрнула простыню-ширму, отделявшую Генкину кровать от нас. Они с моей мамой переговаривались тихими голосами. Я допила свой чай и клевала носом.
- ...Конечно, страшно, - приглушённо говорила мама. - Ведь нас могут отозвать... А что в Ленинграде? Тут хоть свежий воздух, Танька гуляет, сколько хочет. А там - ни жилья своего, ни бабушки. Виталик, правда, говорит, что его мама может присматривать. Она, по его рассказам, очень порядочный человек...
Из-за ширмы послышалось тихое жалобное поскуливание.
- Что такое, сынок? - тётя Валя подскочила, заглянула за Генкину ширму и наклонилась над кроваткой. - Приснилось что-нибудь?
Генка посопел, попыхтел немного и произнёс горестно и тихо:
- Леонида Ильича жалко.
Наш посёлок располагался на территории, где испокон веков жили киргизы. Государственным языком, как и в любой другой союзной республике, был русский. Но не все ребята из киргизских семей говорили по-русски дома, и на уроках это чувствовалось.
В советской школе был распространён такой вид деятельности, как бесплатное репетиторство. Каждый отряд боролся за первенство, а «двоечники» портили показатели, и поэтому к ним домой посылали «отличников» и «хорошистов» (последних у нас почему-то называли «ударниками»).
Однажды я пришла к однокласснику Нурбеку Кендыбаеву, чтобы помочь ему сделать упражнения по арифметике и письму. Нурбек жил в юрте, стоявшей на холме. Вокруг полоскалась степь, торчали скудные кустики саксаула... Что-то грустное и торжественное было в этом просторе и заброшенности. Обособленный мир, первозданная (не сказать - первобытная) жизнь, которая веками оставалась неизменной.
Нурбек встретил меня у входа и пропустил в жилище - где сразу на меня обрушилась волна запахов: прогорклого жира, овчины, пота, свежеиспечённых лепёшек... В тесноте и полутьме Нурбекова дома кипела жизнь, которую снаружи и не заподозрить; там обитало с десяток душ, непонятно как помещавшихся внутри. Отец и мать Нурбека, сам Нурбек, его старший брат с женой и крошечным младенцем, полуслепая бабушка, больной ягнёнок, которого взяли в юрту, чтобы набрался сил. И все были заняты, каждый своим делом. Даже бабушка, похожая на высохшую головешку, месила тесто.
Жена Нурбекова брата, у которого было удивительное имя - Талант, сидя на кошме, кормила дитя. Я слышала причмокивания, которые вызывали острое любопытство, и всё подмывало взглянуть в ту сторону. Но я не смотрела, потому что стыдилась... хоть и понимала: стыдливость здесь - лишнее.
Нурбек откуда-то вытащил и мгновенно разложил складную деревянную парту. У меня дома была точно такая же. Моя парта -посреди юрты... Хотя - что я ожидала увидеть?.. Мы сидели на деревянных чурбачках, покрытых овчиной, и разбирали задачку. Нурбек оказался сообразительным. Может, в классе он просто смущался, потому и учился слабо? С письмом - да, у него были большие трудности. И когда Нурбек говорил по-русски, он смешно коверкал слова.
Иногда его звонко, по-птичьи окликала мама, и тогда мой подопечный быстро и весело перебрасывался с ней несколькими фразами на родном языке. О чём они говорили - неведомо, но после каждой фразы раздавался смех жены Таланта. По тому, как посматривали на меня и как зарделись щёки и лоб Нурбека, я догадалась: женщины подтрунивали над нами. Намекают, что мы -жених и невеста, догадалась я. Представила Нурбека в роли своего жениха - и тоже не удержалась, засмеялась. Нурбек выглядел сердитым. Но тут его мать подала мне кусок свежеиспечённой лепёшки и глиняную посудину с айраном. А сам Нурбек, сложив и убрав свою парту (с уроками мы уже кое-как расправились), достал комуз[15] и, усевшись на циновку, заиграл и запел мелодичную киргизскую песню.
У него был чистый, высокий голос. Он пел, закрыв глаза, а мать с невесткой тихонько одобрительно переговаривались.
Уходя домой, я оглядывалась на юрту. Мальчик, стоявший у входа, махал мне вслед...
- Сволочи, пиночеты! - ругалась на следующий день Лариска.
Её тоже посылали поработать «репетитором», по арифметике. Лариска быстро, почти молниеносно считала в уме, у неё была феноменальная память. Писала небрежно, с множеством помарок, из-за чего и оставалась троечницей. В день, когда я занималась с Нурбеком, отряд направил Лариску помогать рыжему драчливому Кольке Коробову.
- А что случилось? - спросила я. - С Коробовым подралась?
- Похлеще! Подхожу я к его дому, слышу крики. Зашла в сени, заглядываю в комнату - а там мама Кольку за двойку кипятильником бьёт. Лупит и материт, Колька ревёт и тоже матерится, да из угла ещё папа пьяный что-то бубнит. Я бегом оттуда, поскользнулась во дворе и выронила прямо в навоз тетрадку...
Лариска со слезами показала тетрадку с выпачканной обложкой.
- Весь отряд подвели, - всхлипывала она. - Займём последнее место...
