Генка и рассказал мне всё. Как живодёры увозили наших собак, как вожак рычал и бился, пока не изошёл белой пеной, когда на него набросили сетку, и как визжала пятнистая сука, когда её заталкивали в фургон, оторвав от последнего, совсем крошечного щенка, которого успела подхватить и спрятать под халатом тётя Маша. А наш Черныш кусался и скалился, пытаясь отбить лобастую сестру, белую и пятнистую, как сука-мать. Не вышло отбить. Генка видел, что Черныш юркнул в дырку в заборе, и оттуда раздался визг, - и бросился к лазу с криком: «Пустите, фашисты, не трожьте!» Тётя Валя, уволокла рыдающего Генку домой, но не выпорола и в угол почему-то не поставила...
В субботу я лежала на кровати, отвернувшись к стене. Вдруг старая лестница протяжно заскрипела. Дверной косяк издал жалобный ноющий звук. Я выползла в прихожую. Двое грузчиков под руководством оживлённого Виталика затаскивали в большую комнату что-то чёрное, громоздкое. Это было пианино.
Первый снег в ту осень выпал непривычно рано. Придя на Свалку, мы увидели серебряное, заиндевелое царство. Лаз, ведущий в штаб, был отделан кружевной каёмкой. Она осыпалась, раскрошилась, когда мы полезли внутрь.
В каменоломне спал отощавший, подросший Черныш. Когда мы вошли, он проснулся, поднял голову и зарычал.
- Черныш, Черныш! - закричали мы.
Наш друг, вконец одичавший, ощетинил загривок, продолжая ворчать, не подпуская к себе.
- Черныш, это же мы, твои друзья, - наперебой говорили мы, - иди к нам!
Но пёс, полностью утративший веру в людей, лишь скалился. Это был уже дикий зверь, словно и не знавший тепла человеческих рук, не принимавший пищу из них...
Вдруг Черныш с коротким рыком бросился вперёд. Мы, заорав от страха и неожиданности, сбились в кучу, а пёс, проскочив мимо, вылетел из каменоломни и исчез среди покорёженных груд металла. Больше мы его никогда не видели.
Ближе к весне тётя Маша принесла во двор единственного спасённого щенка. Это была коротконогая, мохнатая, не в пример поджарым и гладким родственникам, девочка. Тётя Маша звала её Булькой.
Собака оказалась ласковой и деликатной. Не брехала без нужды, не бесила понапрасну Герцога и пушистым хвостиком бегала повсюду за мной и моими друзьями. Она осталась у нас.
Преждевременная зима повела себя свирепо. Каждое утро мама закутывала меня: шубка, унты, меховая ушанка, пуховые варежки. И каждое утро, подходя к школе, я ледяными непослушными пальцами выколупывала из ноздрей мелкие сосульки.
Виталик в очередной раз уехал в командировку. К седьмому ноября нас приняли в октябрята, а на Пристань обрушились невиданные заморозки. Ночью с треском лопнуло стекло в форточке. Мама забила прореху фанеркой от почтового ящика, засунула между рамами подушку, а меня уложила с собой.
Утром мама ушла на завод, а я в школу.
Во время уроков начался снегопад. После занятий мы отправились по домам через сплошное белое поле. Больше всех повезло тем, кого забрали родители, и тем, кто решил отсидеться в школе до вечера. Ни один из рискнувших самостоятельно пуститься в путь не дошёл до шоссе. Дети сбивались с тропы и присаживались отдохнуть на свои ранцы, прислоняясь спинами к высоким сугробам, закрывавшим их от ледяного щиплющего ветра. Через какое-то время они начинали дремать, и снег потихонечку заносил их: сначала по щиколотку, потом по колено, а потом и по грудь...
Моя подруга Лариска в тот день не пришла в школу. Я сидела, прижатая к сугробу, и дремала, завидуя ребятам, которые оказались в снежной гуще по двое-трое, и которым сейчас было немножко теплее, чем мне...
А мама бегала по заводу, требуя выделить ей казённый автобус. В ответ она слышала, что нет разрешения начальника гаража, не выделили наряд на бензин...
- Да вы что, ваши же дети погибнут! - закричала мама, разбудив сонного диспетчера. - Неужели ни одного коммуниста на весь гараж?
Наконец, ей удалось получить автобус. За руль сел молодой водитель Коля, у которого в тот день вообще был выходной. Колина судьба необычна: в давние времена его дед-бай[14] со всей роднёй, жёнами и детьми ушёл от советской власти через горные хребты в Китай. Когда Коля, наполовину китаец, наполовину киргиз, вырос, он вернулся на родину предков, в СССР.
Мама и Коля два часа собирали по сугробам детей и развозили по домам. Я очень удивилась и обрадовалась, когда передо мной из снеговой завесы возникла мама в пуховом платке и ватнике.
Дети набились в автобус по двое на каждое место. Мы развезли по домам всех ребят из других районов и вырулили на дорогу, ведущую к Заводу. Снег падал большими шматами, залепляя боковые стекла. Печка пригревала, и совсем не хотелось в холодную квартиру.
Напротив нас с мамой сидела Леночка Ракитина - дочь кагебешника, первая ученица в школе. Вдруг она наклонилась вперёд и тихо произнесла:
- Тётя Лида, Леонид Ильич умер.
- Откуда ты знаешь? - побелев, спросила мама.
- Папе ночью из Москвы позвонили. Я не спала, слышала.
