Было что-то уютное и домашнее в Витькиной картавости. И в груди потеплело, сладко заныло от предвкушения. А что - и устроим ведь!
- А где? - тихонько спросила Лариска.
- Напгимег, на пигсе. Где ялы гниют без пгисмотга, - несколько секунд подумав, ответил Витька. - Там тгава сухая, гогит хогошо, а тушить легко - озего гядом...
- Точно, - воскликнула я. - Витька, какой ты молодец!
- Возьмём Генку, - размышлял вслух Витька. - И Тишку... Или стгусит, как ты думаешь?
- Конечно, струсит, - кивнула я. - Но всё равно - возьмём Тишку. А ещё - Ярека! Его привезут на следующее лето... Возьмем Ярека, а, Витька? - спрашивала я, с тревогой заглядывая в конопатое лицо приятеля: вдруг он против?
Однако Витька благодушно кивнул:
- Ягека так Ягека.
- И меня, - тихонько попросила Лариска. И уткнулась подбородком в острые коленки.
- А ты не стгусишь, не забоишься? - строго спросил Витька.
- Не-а, - Лариска покачала головой, - честное октябрятское!
Витька снисходительно кивнул:
- Ладно... Уговогила!
В ДК репетировал хор. Дети разучивали песенку о том, как «мечтал смычок скрипичный в концертах выступать...» Хористы завершат концерт.
Самое обидное то, что песенка мне нравилась. Но меня, как наказанную, в хор не включили. Зато Лариска пела «второе сопрано», горделиво стоя в первом ряду. Как будто это не она собиралась отколотить обидчиков досками с гвоздями, не она подстрекала жаловаться Марго...
Я слонялась по ДК, чувствуя себя так, как мог бы чувствовать приговорённый к смертной казни головорез. Стал бы он просить о пощаде? Вот и я не попрошу!
В холле появились двое рабочих. За ними деловито семенила Марго.
Они поднялись по винтовой лестнице и скрылись наверху.
Судя по звукам, которые доносились с верхотуры, рабочие вешали на чердачную дверь новый замок, а Марго руководила. Потом она спустилась и наткнулась на меня.
- Ну что, Каткова, - произнесла Марго мирно, хотя не без злорадства, - чердак-то закрыли! Как вы с Коровиной будете голубей гонять?
Я пожала плечами. Мелькнула надежда: может, отменит наказание? Нет, никогда. Все уже перепланировано, переобустроено. И «Сурка» поручили играть другой девочке...
- ...Как же так, сразу двое заболели, - сокрушалась Марго через два дня (я отиралась поблизости, за колонной). - У нас и так мальчишек мало...
Дальше - приглушённое «бу-бу-бу»: длинноволосый хорист говорил что-то, понизив голос.
- Вы думаете? - переспросила Марго. - Что ж... другого выхода, похоже, нет.
И она на весь холл рявкнула:
- Каткова!
Пришлось мне появляться из-за колонны.
- Иди сюда, - поманила Марго. А когда я подошла, сурово проговорила:
- Придётся полагаться на тебя, безобразница. У нас мальчишки разболелись, а их и так в хоре мало. У тебя голос... - Марго запнулась, но нашла нужное слово: - Хулиганский. Споёшь за мальчика?
Я поспешно закивала: конечно, спою! Вдруг стало страшно, что она передумает, и даже эту последнюю надежду отнимет у меня!..
Заведующая хмыкнула.
- Ну, тогда иди, репетиция начинается, - велела она и подтолкнула меня к сцене.
Тут-то бы мне и взмолиться: дорогая Маргарита Степановна, позвольте мне сыграть, я мечтала об этом всю жизнь!.. Но ничего такого я не сказала, а деловито протопала на сцену .
Лариска встретила меня приторно-радостной улыбкой и возгласом: как, Танька, и ты будешь петь?.. А шанс был упущен - и оказалось, навсегда. Ни одного выступления в своей жизни я больше так не ждала, как того, которого меня лишили.
Музыканты не ударили в грязь лицом: после каждого номера зрители подолгу аплодировали. И только мама с Виталиком, сидевшие во втором ряду с Ларискиной бабушкой, всё больше мрачнели по мере того, как программа близилась к завершению. А ведь с утра в день концерта они просто светились...
У меня в душе был мрак кромешный. И стыд.
После того, как все отыграли, на сцену поднялся хор. Мы ладно спели - и я пела, мальчишеским хулиганским голосом. И даже солировала отдельные фразы.
Потом Лариска выдвинулась из хора и с чувством прочла:
- Онаса лисиласась косонцесертнысым засалосом...
Тут она испуганно ойкнула и закрыла рот ладошкой.
Из зала донёсся радостный шум, мальчишки захохотали, а Ларискина бабушка посуровела.
Лариска покраснела, собралась и начала заново:
На этот раз ей дружно хлопали - все, даже мои грустные родители.
Хорошо, что времени на объяснения почти не оставалось. «Меня сняли с концерта... Я больше не буду...» - «Да-а, мы уже поняли... Вечером дома поговорим!» Нас загоняли в автобус. Пора было ехать в Михайловку.
