- Я стгелял в Лагиску, - продолжал Славка. - Ты мне давно уже не интегесна...
Произнеся эти слова, Славка повернулся и побрёл на урок. Низкорослый приятель потрусил за ним следом. И я, в отличном настроении, тоже вернулась на урок.
Зимой главной радостью был каток. Его заливали на пустыре у подножия холма, на котором стояли наше и Дворянское общежития. Приезжала машина с бочкой, из салона вылезал рабочий, разматывал шланг и крепко держал его, направляя струю воды на тот или иной участок предварительно расчищенного пустыря. Морозец схватывал политую землю довольно быстро, и она покрывалась плотной ледяной корочкой. Тогда к работе подключались дети. Пока лёд не затвердел, они спешили его выровнять, сточить лопатами комки.
Старшеклассники притащили из парка две скамейки, выкопав их вместе с бетонными основами. От ДК каждый вечер доносилась эстрадная музыка. Горел единственный фонарь.
Каждый день каток нужно было расчищать от снега, заливать водой облысевшие участки, и даже - адская пытка! - выдирать окостеневшими пальцами из прорех во льду пожухлую травку. Дети приходили на «субботники». С утра на катке трудились те, кто учился во вторую смену, а после обеда - учившиеся в первую. Тунеядцев не допускали к вечерним катаниям. Вот почему все, даже халявщик Генка, тоже выпросивший у кого-то старенькие коньки, беспрекословно убирали каток - или хотя бы делали вид, что убирают, беспорядочно махая вениками и изображая активность. Главное - чтобы их участие в уборке было замечено.
Любителей покататься за чужой счёт на входе ожидали железная рука, придерживающая за плечо, и суровый голос активиста, сообщавший:
- Не убирался - иди гуляй!
И неудачники вынуждены были гулять по пустырю, завистливо прислушиваясь к счастливому шуму и грохоту, доносившимся с катка. Впрочем, у них была возможность всё исправить, притом уже назавтра. Я, кстати, сама однажды проспала утреннюю уборку, и вечером меня не пустили на каток...
В новогодний вечер мы гуляли допоздна, не торопились домой. Я уже даже знала, что мне подарит Дед Мороз (лыжи!), и примерно представляла, как пройдёт праздник. Мама напекла воздушных плюшек в сахарной пудре (я помогала готовить тесто) и сочинила очередные стихи. Дарение подарков она обычно сопровождала оправдательными виршами, якобы от лица Деда Мороза:
...Мы с Генкой возвращались с катка. На ногах были коньки, так что мы шли неуклюже, балансируя, чтобы не поскользнуться, переставляя ноги «ёлочкой». Вот Дворянское общежитие с празднично освещёнными окнами, а за ним и наш дом.
- Генка, - сказала я, - знаешь, что Витька придумал? Как лето настанет, говорит, давайте подожжём траву у озера, где ялы.
Было темно, но я представила, как оживилось Генкино хмурое лицо.
- Чётко, - откликнулся он. Это означало: классно, здорово.
- Теперь главное - дожить до лета, - пафосно резюмировала я.
Генка искоса глянул и обронил:
- Ну дык мы живучие...
В Дворянском общежитии на первом этаже обитал наш враг Герцог. Поравнявшись с его окном, мы заглянули в комнату. Хозяин был дома. Он только что включил телевизор. На экране шли помехи, и Герцог крутил тумблер, пытаясь настроить канал. Посреди комнаты стоял накрытый стол, который украшали шампанское, разноцветные салатницы и торт. В углу пристроилась наряженная ёлочка. Занавеска была отдёрнута, форточка открыта: комната проветривалась.
За Дворянским, в тёмном перекопанном парке (мама говорила, что там водится Дикий Вепрь Ы), валялись рубленые еловые ветки. Их откромсали от слишком больших ёлок, чтобы эти ёлки пролезли во входные двери. Мы подобрали подходящую по размеру ветку, соорудили из неё «ёлку» и принялись «наряжать»: прикрутили к лапам проволокой шишки, завернутые в блестящую мишуру, разбросанную повсюду. Дивно смотрелись комья окровавленной ваты, подобранной возле подвала, украшенного жуткой вывеской: «Зубоврачебный кабинет». С тех пор, как над входом в подвал появилась эта вывеска, оттуда постоянно слышался зудящий звук бормашины, а у входа валялась вата. Сейчас она должна была сыграть роль снежка на нашей «ёлке». Цепь из туалета сошла за гирлянду, а на верхушку мы торжественно водрузили дохлого нетопыря. После чего наше сооружение было аккуратно, почти бесшумно, просунуто в форточку Герцога и со свистом влетело в комнату.
Раздался грохот - что-то упало, и звон - что-то разбилось. А потом наступила тишина.
