Мы с Генкой замерли, скрючившись под окном, стараясь не дышать. Несколько минут показались бесконечными. А потом...
Дверь подъезда с грохотом отворилась - и появился Герцог в мокрой и грязной одежде. Герцог держал нашу «ёлку» в вытянутой руке. Он крутил головой, высматривая нас. На его лице была только слепая, энергичная злоба.
Герцог стоял под фонарём, а мы сидели во тьме. Разглядеть нас Герцог не мог, да и вряд ли вообще видел. Но страх сорвал нас с места.
Мы с Генкой ринулись бежать, на коньках, как и были. За Дворянским общежитием, теряясь среди чёрных кустов, проходила канава с трубами на дне. Недолго думая, мы спрыгнули в канаву и поползли по-пластунски.
На весь парк разносился скрежет - это мы задевали коньками трубы, а над канавой, словно военный прожектор, блуждал луч карманного фонарика. Герцог разыскивал двоих несчастных нашкодивших детей! Напуганные, мы ползли и ползли, а когда видели, что пронырливый луч забегает вперёд и поджидает нас там, поворачивали назад.
Но всё-таки мы выбрались из этой канавы. Луч фонарика по дороге отстал, заблудился в парке. Мы оказались возле почты с освещёнными окнами и решили зайти. Почтальонша тётя Нина и её дочка Маринка часто засиживались допоздна.
Когда мы вошли, с трудом отворив примерзшую дверь, тётя Нина деловито сортировала бандероли. Нам она хмуро кивнула. Маринка, вялая и скучная, скособочившись, сидела за столом, на котором стояли в ряд чернильницы и валялись пустые бланки. Перед нею лежало печенье в обёртке, но Маринка его не грызла. На нас с Генкой Маринка даже не взглянула.
- Чего это она? - поинтересовался Генка у почтальонши. - Двойку схлопотала?
- Хворает, - отозвалась тётя Нина.
- А чем? - задала я вопрос из вежливости.
- Башка болит, - тихо пожаловалась Маринка, не поднимая глаз от столешницы.
- Кажись, скарлатина, - равнодушно сказала тётя Нина.
- А зачем вы её больную сюда привели? - по-взрослому строго спросила я.
- Дома оставить не с кем, - объяснила тётя Нина, не глядя на нас, продолжая возиться с бандеролями.
Мы с Генкой испугались скарлатины ещё больше, чем Герцога. Но сразу уйти было неловко, поэтому мы продолжали стоять, грея о батарею свои пятые точки.
- А вы помните стих Багрицкого, тёть Нина? - спросила я. - Про то, как девочка от скарлатины умерла.
И с чувством прочитала:
Маринка оживилась, в глазах её появился интерес.
Тётя Нина оторвалась от своего занятия и впервые посмотрела на меня. Глаза у неё были незлые, но и не добрые, а какие-то пустые и равнодушные.
- Шли бы вы, ребятки, домой, - посоветовала она.
Мы попрощались и ушли.
У моего подъезда остановились, тревожно глянули друг на друга.
- Слушай, Танька, - хмуро проговорил Генка, - если вдруг тебя заметили, ты меня не выдавай.
- Хорошо. А ты - меня.
- Нашла чего просить, - Генка хмыкнул. - Я друзей не предаю. Даже под пытками. И вообще - не разглядел он нас. Да нас у Дворянского и не было!
- Конечно. Нас там не было.
Успокоенные, повеселевшие, мы отправились встречать 1984 год.
Зима измотала. Долго болел Генка, заразившийся от Маринки скарлатиной. Ту же болезнь поначалу заподозрили и у меня, когда я свалилась с температурой после Нового года. Приехавшая по вызову молодая докторша сказала, что это всего лишь бронхит, однако нужно колоть антибиотики, поэтому мне придётся лечь в больницу.
Такая перспектива меня не огорчила. Во-первых, по рассказам друзей, больница была местом таинственным и романтичным, где круглосуточно совершались отчаянные проделки. Во-вторых, в больнице уже валялся Генка. Так что собиралась я в «казённый дом» охотно. Взяла с собой плюшевого медвежонка - новогодний подарок тёти Леры - и пару любимых книжек.
В больничной палате, помимо меня, лежали ещё три девочки, знакомые по школе. Как только я переступила порог, они обернулись.
- Гля, девки, - полушёпотом проговорила первая девочка, низенькая и коротконогая, - пришла мелюзга!
- Сама мелюзга, - выпалила я и крепче прижала к себе медвежонка.
Вторая и третья девочки расхохотались, а первая продолжала в той же тональности:
- Видала я в бане, как тебя мама купает в детской ванночке! Мелюзга!
Действительно, у нас дома был большой пластмассовый таз в форме детской ванночки. Когда мы шли в баню, мама тащила этот тазик. И всякий раз, наполнив его горячей водой, взбивала в тазике пену. У нас были ленинградские шампуни: пенистые, душистые - а большинство посельчан мылись хозяйственным мылом.
В бане мы встречали тётю Валю с Генкой. Это было в порядке вещей: женщины, не имевшие мужей и родственников-мужчин, брали маленьких сыновей в баню с собой. Не навяжешь же своего ребёнка на помывку чужому дяде. Девочку можно было отправить в баню с малознакомой тёткой, а мальчика с посторонним мужчиной - нет.
