- Лишай... пёсий, - повторила Шаволдина. - Дёгтем мажут...
И, потоптавшись и почесавшись ещё полминуты, не дождавшись моей реакции, побрела прочь.
Поздней бессонной ночью, проклиная свой конформизм, я под руководством Шаволдиной мастерила чёртика из капельницы. Получился, что ни говори, симпатичный чертяйка! У него были глазки-колёсики, клювик-нос и кудрявые патлы-волосы. Коклюшкина, явно стараясь угодить мне, причудливо раскрасила его фукорцином и зелёнкой.
- Красивеньки-ий! Повесь на настольную лампу, - посоветовала Чапова. - У тебя дома есть настольная лампа?
- У неё всё есть. Даже фломастеры, - произнесла Шаволдина таким тоном, как будто гордилась моими достижениями.
Так я завоевала авторитет в палате. Впрочем, мне он не особенно пригодился, поскольку уже назавтра я оказалась дома.
Позже мама рассказывала, как утром пришла меня навестить и в коридоре больницы встретила бледное привидение, пролепетавшее: «Мне уже лучше...» Мама сразу метнулась на сестринский пост и написала заявление о том, что забирает ребёнка домой «под свою ответственность».
- Нечего тут тебе делать, - говорила она, запихивая мои вещи в сумку. - Дома даже стены лечат!
Действительно, дома я тут же поправилась.
В ту же зиму скончался генсек Андропов. На этот раз, когда в нашу комнату заглянула тётя Генриетта и сказала: «Лида, Андропов умер!», - мама только ахнула и проговорила: «Да ты что!», - но уже не плакала. Пожалуй, никто уже не плакал. Особенно мы, потому что именно в «дни скорби» наша семья получила отдельную квартиру.
Вернее, мы с мамой и Виталиком остались в квартире одни: тётя Генриетта, взяв Тишку, переехала к Нефоростову. Это к ней рабочий шёл в тот вечер, когда защитил меня от мальчишек с рогатками. Он и потом навещал их: играл с Тишкой, брал с собою на прогулки, а однажды принёс ему подарок - большую машину с зелёным кузовом. И - вот!
Тётя Генриетта, некрасивая и старая (у других детей бабушки такие, как у Тишки мама), вышла замуж. За «хорошего человека», заслуженного рабочего, который, став семейным, тут же завязал с выпивкой. Я радовалась за Тишку, а Генка завидовал ему.
Нефоростов брал Тишку на рыбалку, отводил в садик. Встречали их и на катке. Тишка заметно окреп, его щёчки порозовели. А тётя Генриетта вообще расцвела.
Однажды я услышала, как мама говорила Виталику:
- ...Теперь бы нам Валентину замуж выдать.
И тут я замерла, переживая, переваривая в себе тайну, которую не рассказывала никому...
Однажды я подглядела, как тётя Валя целовалась на крыльце с мужчиной. Они меня не заметили. Мужчину, жившего в Дворянском общежитии, я встречала и раньше. А тётю Валю с трудом узнала. Она, растрёпанная и дикая, обнимала его, и оба медленно и осторожно переступали ногами, как будто исполняли неуклюжий танец. Потом он её отпустил, её руки упали вдоль тела, - и мужчина, посмеиваясь и бормоча, красный и взъерошенный, начал отступать, спускаясь по ступенькам. Но она вдруг рванулась к нему - и он взбежал на крыльцо, схватил её за плечи, впился в полураскрытые губы, и она повисла у него на руках, прикрыв глаза и запрокинув голову... А потом, словно проснувшись, и сама начала его целовать и целовать...
Неужели и у Генки появится папа?
Но - нет. Не срослось что-то там.
Мы заняли комнатку тёти Генриетты и Тишки, перенесли туда свои вещи. Подселять к нам никого не собирались, но лишнюю кровать оставили . Эта комната пустовала в ожидании гостей.
На кухне стало просторно. Исчезла одна из двух электрических плиток, Генриеттина. Пришли завхоз с помощником-татарином, забрали лишний стол. Мама передвинула наш столик на освободившееся место. Теперь за ним могли сидеть четыре человека. Стол покрыли яркой клеёнкой, а подоконник украсили горшками с цветущими бобами и фасолью.
Кухня превратилась в уютную столовую. Там больше не курили, как было при Генриетте, а с комфортом ужинали.
Однажды, собираясь в школу, я увидела своё отражение в зеркале, встроенном в дверку шкафа. На меня смотрела высокая смуглая девочка с длинными косами. Лицо её было серьёзным, незнакомым... Я разглядывала себя, словно это был кто-то другой.
И вдруг радость выплеснулась - и я запрыгала, заплясала, заорала:
- Ура-а-а! Я выросла! Я выросла-а-а!
Мама молчала и только улыбалась. «Мама тоже радуется, что я, наконец, выросла», - подумала я.
А потом - весна спустилась с гор золотым потоком. На школьных переменах мы с Лариской валялись на траве, слушая дрожь земли и гул, идущий из её недр. Где-то далеко чабаны[19] перегоняли стада баранов. Колхозники готовили землю для будущих посевов. Терзали земную плоть турбины и экскаваторы. Запах земли весной становится особенным. В воздухе витает гормон счастья. В восемь лет мы были счастливы, как никогда потом.
- Ну, что там у нас с поджигателем? - вяло поинтересовалось Светило, постукивая скрюченным пальцем по столешнице.
