И Генка преспокойно шествовал через зал со своим писюном и с шайкой в руках, занимал очередь у крана с горячей водой, наполнял и оттаскивал тазик матери, потом возвращался и снова набирал воду - уже для себя. На меня он смотрел без особого интереса, правда, завистливыми глазами: ведь у него не было чудесной ванночки, а у меня была.
Я принимала как должное зависть других ребят и с наслаждением плескалась, разбрызгивая пенную воду, а другие дети угрюмо сопели, наполняя свои жестяные шайки. Все обслуживали себя сами. Восьмилетних детей в нашем посёлке не купали мамы, это было не принято. А меня мама купала.
Но мне впервые стало за это стыдно.
Девчонкой, обозвавшей меня, была Шаволдина из 3 «Б». Ещё в первом классе она начала меня терроризировать. Однажды подошла на перемене и нагло спросила: «Эй, длинная, у тебя папка в Ленинград ездит?» - «Да, ездит, а тебе какое дело?» Шаволдина глянула так, что мне сделалось не по себе. «Когда поедет в следующий раз, накажи, чтобы привёз тебе фломастеры, - велела она. - Отдашь их мне. Да смотри, чтобы был фиолетовый! А не то...» - «А то что? Ну?» -спросила я с вызовом, но голос подвёл, сорвался - и я почти пискнула. «Раздеру тебе жопу на немецкий крест», - жёстко отвечала Шаволдина. Я вспотела, сердце заколотилось так, что трудно стало дышать. Дикая угроза подействовала эффективнее, чем просто «набью морду». Едва Шаволдина отвалила, ко мне подскочила Лариска: «Зачем ты с этой свиньёй разговариваешь? Она же колышница! От неё хлевом пахнет!» - «Да так... Спросила, нет ли у меня фломастеров лишних», - промямлила я и отвернулась. Содержание разговора с Шаволдиной я постыдилась передать Лариске. Ещё стыдней было вспоминать, как я потом долго вымогала у папы новые фломастеры.
Воспоминание об унижении всколыхнуло ярость, которой в этой палате от меня никто не ждал.
- Хочешь детскую ванночку? Ладно, подарю, - проговорила я насмешливо. - Может, подмываться научишься.
И я двинула к единственной свободной кровати у окна, по дороге демонстративно задев ногой авоську Шаволдиной, стоявшую в проходе.
Подруги Шаволдиной непочтительно фыркнули (видимо, их она тоже достала своей нечистоплотностью), но тут же спохватились: Шаволдина всё-таки своя, а я - чужая.
Вторая девчонка, белобрысая Чапова, произнесла с вызовом:
- Свою запеканку в полдник нам отдашь!
Требование прозвучало недостаточно свирепо для того, чтобы я с готовностью кинулась его выполнять.
- Ага! Догоню и ещё раз отдам! - огрызнулась я.
Девчонки пошушукались и, сговорившись, решили больше меня не цеплять.
Генку я видела мельком: он был совсем вялый, из палаты едва ползал в процедурную. Так что я оказалась в одиночестве.
Погрустила с полчаса. Потом температура поднялась. И продержалась до позднего вечера. Третья моя соседка по палате, толстая Коклюшкина, тоже чувствовала себя совсем неважно. Кончилось дело тем, что нам с ней поставили капельницы.
Я лежала с иголкой в руке и читала книжку «Момо» немецкого писателя Михаэля Энде. Коклюшкина под капельницей, видимо, от скуки на стенку лезла. Когда Шаволдина с Чаповой после ужина куда-то убежали, эта несчастная попыталась со мной заговорить:
- Слышь, ты... Зачем зубную щётку и пасту с собой принесла? Надолго тебя ложут?
- Нет. Но зубы надо чистить каждый день, - объяснила я.
- Ы-ы-ы... Дура, - засмеялась Коклюшкина. - Они же так скоро выпадут... А чё читаешь? Тебе это задали?..
- Просто читать люблю.
- Совсем дура, - вздохнула Коклюшкина. И, уяснив для себя, что новая соседка «с приветом», отвернулась и принялась ковырять ногтем извёстку на стене.
Вскоре явилась Шаволдина. Она подошла к моей кровати и нерешительно остановилась. Постояв, начала чесаться. От неё резко пахло. Платье и кофту Шаволдиной не стирали с осени, голову она не мыла, по меньшей мере, месяц. Совсем не хотелось её общества.
- Чё зыришь? - на доступном Шаволдиной сленге обратилась к ней я. - Чё надо?
Шаволдина улыбнулась с неожиданным дружелюбием.
- Это... Ты капельницу заберёшь, когда её с тебя снимут? - поинтересовалась она.
- Что-что?
- Ну, капельницу - трубочку и всё остальное. Медсёстры всё это выкидывают, но нам разрешают взять. Всё, кроме иголки.
Я молчала, переваривая информацию: оказывается, я могу забрать себе трубку от капельницы, вынутой из моей вены... Но зачем?
- Ты будешь делать из капельницы чёртика или рыбку? - терпеливо спросила Шаволдина.
Какой-то чёртик, какая-то рыбка... Что за ерунда? Я пожала плечами.
- Не умеешь, что ли? - поразилась Шаволдина. И, не дожидаясь ответа, предложила: - Хочешь, я тебя научу?
- Научи, - без особого энтузиазма согласилась я.
- Тогда сегодня после отбоя?
Я кивнула. Шаволдина полезла под свитер и стала чесаться там. Запах сделался невыносимым. Мне хотелось, чтобы Шаволдина поскорее ушла в свой угол.
- У меня пёсий лишай, - вдруг сообщила Шаволдина. - Как обострится, так мыться нельзя. Меня дёгтем мажут...
Я не знала, что на это ответить, и вообще не имела представления о том, что такое «пёсий лишай». Поэтому просто «дипломатично промолчала» (как назвала бы это мама).
