- Сама ты камень, - фыркнул Юрка. - Алмаз - это струмент такой. Стекло резать. У моего бати вообще много струмента.
Отец Юрки Глотких был рабочим - как все говорили, с золотыми руками. Конечно, выпивал, как все рабочие. Юркина мать Антонина Павловна трудилась воспитателем в детском саду (к ней в группу меня привели когда-то совсем мелкой). Она выгоняла пьяного мужа из дома с лаконичной формулировкой: «Где гулял, там и ночуй!» Старшего Глотких можно было найти спящим у родной калитки - тогда Юрка заботливо подсовывал ему под голову подушку и укрывал ватником -либо на пляже, в своём ялике, покачивающемся у берега, с торчащими из-за бортика ногами в грязных ботах. Юрка, кстати, и туда притаскивал подушку и брезентовую накидку.
Юрка жалел отца, которого перерос уже на целую голову. Глотких, просидевший по два года в каждом классе, начиная с шестого, слыл самым великовозрастным восьмиклассником не только в нашей школе, но и во всём районе. Но надо было видеть, как он боялся своей матери, ни разу в своей жизни не произнёсшей бранного слова, как поспешно сжевывал предательский окурок, когда она - руки в боки - появлялась у ялов, чтобы застукать его за курением.
- Погодь, фильм кончится, я тебе покажу, чё за алмаз, - сказал Юрка. - А покамест положь и сядь.
- Правда, Танька, заколебала ходить тут и греметь, - поддержал Генка.
Послушавшись, я села на деревянный стул с резной спинкой. Он был жёсткий и неудобный, однако на кровать, украшенную высокой горкой подушек, покрытых кружевной накидкой, Глотких садиться запретил.
Долго не усидела: «струмент» Юркиного отца магнитом притягивал. Тихонько встав, я подошла опять к шифоньеру и взяла в руку алмаз. Поискала взглядом подходящее, стеклянное, отдёрнула тюль и, не найдя ничего лучше, полоснула зубчатым колёсиком по оконному стеклу.
В ту же секунду, прямо на моих глазах, вид за окном словно накрылся мелкой, тонко прорисованной паутиной. Несколько мгновений я, приоткрыв рот, смотрела сквозь эту паутину на бегающих по двору кур, блаженно катающегося по траве щенка и несущегося вдоль забора пацана на мопеде. А затем стекло почти беззвучно ухнуло вниз, разбрызгиваясь, как выплеснутая из ковшика вода, и мелкой крошкой бисерно рассыпалось по подоконнику. Всего три приглушенных звука: взз! - чиркнуло колесико, уух ! - стремительно ушло вниз стекло, как моё сердце в пятки, дддзынь! - дробно просыпался стеклянный град. И всё. Дыра. Лишь укоризненно торчали снизу два кривых зазубренных кинжала, воинственно выделяясь на фоне рассохшейся рамы. В комнату тут же ворвался весёлый ветерок.
И я, и Юрка с Генкой, подскочившие к окну, стояли молча, оцепенев от ужаса.
Двумя годами позже мы с почтальоншиной Маринкой будем так стоять истуканами у разбитой витрины галантерейного магазина, тупо слушая, как верещит сигнализация и костерят нас сгрудившиеся вокруг пристанские тётки. Обычная девчачья перепалка («Ты - зубрила-воображала!» - «А ты - очкарик!» - «А тебя мама и летом в тёплые гамаши одевает!» - «А тебя мама вообще не любит!») окончится потасовкой у самой витрины, в которую я и влечу головой. По счастью, Витька с разрешения бабушки-билетёрши в тот же день притащит в галантерейный такое же стекло, никому не нужное, много лет пылившееся в кладовке ДК среди забытых, но, оказывается, ценных вещей. «Хулиганка, позорище», - скажет, как выплюнет, мама, и я запоздало разревусь, придавленная недетской виной.
- Вы-ы! Валите отсюда! - зарычал, затрясся Юрка, толкая меня, а затем Генку к выходу из комнаты.
- А кино? - квакнул было Генка, но я уже бежала по двору, не слушая, как он канючит. Лепетать извинения, предлагать «восполнить ущерб» было бессмысленно. Чем мы поможем убитому горем незадачливому хозяину дома? Без нас ему даже проще будет отмазаться. Например, наврать родителям, что кто-то с улицы кинул камень и разбил окно. Родители, возможно, ещё порадуются, что не пострадали ни сынок-обалдуй, ни самый ценный предмет в доме - телевизор...
И вообще, если бы Генка помнил, как Глотких заманил его, совсем кроху, в свою треклятую лодку и выставил там на всеобщий позор без трусов, вряд ли стал бы смотреть его поганый телевизор и заискивать перед хозяином. Но рассказать об этом Генке нельзя: ещё изобьёт!
Я улепётывала с такой скоростью, что взбешённый Генка догнал меня только у нашего общежития.
- Ты чё! - заревел он, подлетая. - На самом интересном месте!
- Молчи, Генка, - остановившись, выпалила я. - Знал бы ты всю правду про этого Юрку - ещё бы и второе стекло ему вынес.
И ушла в свой подъезд, оставив озадаченного Генку во дворе.
В эти минуты мне самой казалось, что я не нечаянно, а преднамеренно разрезала стекло в доме ненастоящего друга, оставив его разбираться с рассерженной Антониной Павловной.
Действительно, никакие отмазки, никакие жалобы на «малолеток, заявившихся без приглашения», Юрке не помогли. Мать-воспитательница нещадно его выпорола.
Удивительное нахальство! Через пару дней мы шли к Юрке «досматривать фильм». С собой несли, в качестве извинений, два огромных магнита.
