- ...Целый год магнитили, - убивался жадный Генка. - И вчерашнюю серию из-за тебя пропустил! С девчонками только начни дружить - быстро докатишься...
Юрка на удивление легко нас простил и принял обратно. Видимо, маялся бездельем. Разбитое мною стекло уже было заменено, а рассохшаяся оконная рама зашпатлёвана и выкрашена голубой краской.
- Всё сам делал! - похвастал Юрка. - Батя работу принимал - похвалил.
Мы уважительно промолчали.
- Только батин струмент уже не тронь, - предупредил меня Юрка. - А то всю харю раскровеню.
Перед началом просмотра он принёс в комнату чёрного вислоухого кролика.
- Батя купил в городе, - пояснил он. - В этом году кроли гладкие, жирные, оттого что клевер хороший взошёл.
Мы с Генкой подошли ближе и принялись рассматривать зверька. Одно ухо у него было с белым кончиком, и он смешно фыркал, когда Глотких щекотал ему нос.
- Дай подержать! - попросила я.
- Бери, - Глотких равнодушно сунул мне кролика в руки, как будто ему было совсем не жаль расстаться с таким сокровищем.
Кролик оказался теплым и мягким на ощупь. У меня аллергия на кошек, из-за этого я не могу их гладить и брать на руки. Но - странная вещь - на кролика никакой аллергии не было. Потёрлась носом о его бархатные уши - ничего! Кролик фырчал и подрагивал, а потом уютно устроился на моих коленях и задремал.
- Дай его мне, - потребовал Генка, нетерпеливо наблюдавший, как я играю с кроликом.
- Видишь - он спит.
- Я тихонько...
Генка осторожно взял кролика у меня из рук и прижал к груди.
- Дышит, - грубовато-умилённо проговорил он. - И сердечко ишь как колотится...
Теперь в доме Глотких и у меня появилось занятие. Юрка и Генка уже досмотрели «Четырёх танкистов», но кинопоказы продолжились. Когда мы приходили, мальчишки торчали у «ящика», а я тетешкалась с кроликом. Он уже узнавал меня, добродушно фыркал, тычась в мои руки. Я чесала ему за ухом, тёрлась о мягкую шёрстку щекой. Только кормить его Юрка не разрешал, а на вопрос, как зовут кролика, удивлённо уставился на меня, а потом махнул рукой: «А, Кешкой зовите». Когда Генка отрывался от «ящика», он тут же перехватывал у меня Кешку и сам возился с ним.
Однажды мы пришли к Юрке, когда его отец был дома. Юрка стоял на крыльце с кроликом на руках. Мы подошли, и я только протянула руку к Кешке, как появился отец Глотких. Нам он коротко кивнул, потом подошёл к сыну, и тот отдал ему кролика.
То, что произошло следом, до сих пор стоит у меня перед глазами. Во дворе у гаража стоял самодельный верстак - пень с прибитой к нему длинной ровной доской. Юркий отец положил кролика на доску, левой рукой придерживая маленькое тельце. В правой его руке откуда-то появился молоток. Размахнувшись, рабочий ударил кролика молотком по голове!
Мы с Генкой заорали одновременно. Генка бросился к верстаку, я - от него. Забившись в угол двора, где рос плотный кустарник, решилась оглянуться. Отсюда было видно, что Кешка ещё жив: он лежал и шевелил лапками.
- Что ты делаешь! Перестань, сволочь, гад! - орал Генка, вытанцовывая вокруг старшего Глотких и пытаясь отобрать у него молоток. Рабочий спокойно, почти без усилия отвёл Генкину руку, при этом удерживая самого мальчика на расстоянии, и коротким ударом добил кролика.
Мы с Генкой рыдали. Юрка неуклюже пытался нас утешить.
- Вот дурни заводские, - недоумённо говорил он. - Крольчатину жрать небось любите? А чё ревёте? Кроликов этих в городе вон скока! Начнём всех жалеть - с голоду вспучит...
Мой левый глаз от слёз почти не открывался. «У тебя аллергия на слёзы, - всегда говорила мама. - Посмотри, какая некрасивая ты становишься, когда поплачешь: вся опухшая, в красных пятнах. Это тебе знак, что плакать нельзя. В страшных ситуациях нужно быть злой и сосредоточенной».
Я вспомнила мамины слова - и стала злой и сосредоточенной.
- Генка, пошли, - проговорила я, подходя к другу и обнимая его за плечи, как старшая сестра. Генка, ослабевший и податливый, не отстранился. Он смотрел, не отрываясь, на кролика. Посмотрела и я. Кешка безучастно лежал, вытянув задние лапки и поджав передние, выпученные глаза закатились и налились кровью.
Я взяла Генку за руку, и мы двинулись на выход - не к лазу, как всегда, а к калитке. Старший Глотких, криво улыбаясь, словно ему было неловко перед чужими детьми, посреди двора раскладывал на клеёнке острые ножи.
- Давайте, валите! - презрительно крикнул нам вслед Юрка.
И, коверкая голос, пропищал:
- Городски-и-е, вон каки-ие! Чистенькие ручки, клетчатые брючки!
Это была правда. В каждом из нас, командированных, хоть и выросших в заводском посёлке, ничего не знавших, кроме него, стучал и бился Город, куда мы когда-нибудь возвратимся. И, пусть мы жили в деревянном доме без горячей воды и мылись в общественной бане, мы не были сельскими жителями.
Через час вернулись к Юркиному участку. Страх и любопытство подстрекали глянуть, что происходит там. На сетчатом заборе висела выпотрошенная чёрная шкурка. Юркина мать вынесла из дома таз, наполненный бурой кровью, и выплеснула его содержимое в выгребную яму.
- К Глотких больше - ни ногой, - глухо проговорил Генка.
