И лаконично добавил:
- Пойдёшь - в глаз.
В детстве тяжёлое быстро забывается (или кажется, что оно забылось). Приближался майский сенокос. Заводские ежегодно брали с собой на сенокосы детей. Мы с Генкой и Тишкой ждали этих поездок, как праздников.
На этот раз Лариска прицепилась к моей маме: тёть Лид, возьмите с собой, помогать буду, - и её взяли. Мама на заводе получила ещё одни детские грабельки, сшила две красные косынки: сенокос ведь первомайский.
Собрались на рассвете. Генка брюзжал, но больше для приличия.
Подъехал заводской автобус. В нём сидел Тишка - на лучшем месте, как король, рядом с водителем. «Кто рано встаёт, тому Бог даёт», - не без зависти вспомнила я нянину поговорку.
Нефоростов сидел за Тишкой и всю дорогу не спускал глаз с мелкого. Чувствовалось, что для него этот белобрысый парнишка - большая ценность. И Тишка это понимал: никогда мы не видали его таким важным.
Сделали крюк, чтобы заехать за Лариской. Эта ленивица, «соня-засоня», в седьмом часу утра уже стояла у калитки, повязанная по самые брови тёплым платком (утро выдалось свежее). В руках у неё был холщовый мешок с бутербродами и термосом.
Большая часть дороги была знакома. Мы забрались далеко за облепиховые заросли. Там сохла под ранним, но жарким солнцем высокая, в человеческий рост, трава. Её предстояло скосить и собрать в копны. Позже приедет грузовик с заводскими девушками и увезёт сено. А мы отдохнём, накупаемся в озере и тоже отправимся по домам.
Мы с Лариской пошуровали грабельками, но быстро утомились. Остаток дня валялись на ворохе сена, наблюдая, как трудятся взрослые, и завидуя мальчишкам, раздетым до трусов (нам уже полагались топы-лифчики).
От душного пряного запаха травы у меня покраснели глаза, распух нос. Я расчихалась, и мама прогнала меня от копны. Тогда мы с Лариской отправились в «путешествие» по окрестностям. Генка и Тишка увязались за нами. В этот день мы налопались диких ягод, промочили ноги в болотце, поросшем мхом, приняв его за травянистую пустошь. Хорошо, не провалились...
Потом был пикник. Ели варёные яйца, сочные розовые помидоры, хрустящие огурчики. Взрослые выпили по стаканчику сухого вина, а нам налили яблочного сока, который продавался в «Стекляшке» в стандартных бутылках, похожих на пивные. Мы играли в «пьяниц», упивающихся пивом: строили «ханыжные» рожи, чокались стаканами, развалившись полулёжа за спинами взрослых, - но так, чтоб не увидели. «Я против недетских игр», - всегда говорила мама.
Добравшись до озера, искупались в прозрачной воде, холодной даже на мелководье. Только Тишка не купался, сидел на берегу и завистливо глядел, как мы плещемся, подныриваем, плаваем сажёнками.
Так открыли дверь в новое лето.
За первым купанием последовали другие: наступил сезон.
Завод выделял сотрудникам прогулочный катер, ходивший на дальние пляжи, которые назывались Кайсара и Сухой Хребет. Отмели в тех местах были многокилометровые. Родители отпускали купаться без присмотра, не боясь, что потону.
Вот я стою на корме катера и наблюдаю, как водолаз дядя Савва снаряжается для подводного погружения. Дядя Савва - огромный, пузатый, с тяжёлым подбородком и орлиным носом. Он надевает гидрокостюм, ласты и маску. На спину навешивает баллоны с кислородом, на пояс - нож и пистолет-гарпун. Напяливает водолазный шлем, в рот вставляет трубку... Я смотрю с восторгом и завистью.
Дядя Савва разминается, топчется на корме. Потом прыгает, неловко плюхается в воду, с брызгами и грохотом. Выныривает, отфыркивается. И саженками плывет к горизонту, удаляясь от берега.
А катер идёт к берегу прямым курсом.
Проходит минут десять - и вот мы на месте. Ползёт со скрипом тяжёлая цепь, уходит под воду и застревает в иле якорь. Мы сходим на песчаный берег по деревянному трапу, разбиваем лагерь. Мне разрешают искупаться. Иду по мелководью, пытаясь найти местечко, где воды хотя бы по пояс... Куда там! Отмель.
На горизонте появилась чёрная точка. Она медленно приближается и растёт. Я валяюсь на ребристом песке под тонким слоем воды. Резко холодят тело подводные течения: это ледяные ключи впадают в Иссык-Куль.
Чёрная точка увеличивается. Мама зовёт меня на берег, встречает, растирает махровым полотенцем. Точка вырастает в кляксу на голубом фоне. Вскоре становится видно, что это дядя Савва. Он понуро бредёт к берегу в своём снаряжении. Воды ему по колено.
Когда дядя Савва выходит из озера и снимает маску, лицо у него сконфуженное.
Я плескалась на отмели, потом валялась, отогреваясь, на горячем песке. Отползала, как ящерица, подальше от взрослых, за кусты облепихи. Там, в жаркой блаженной одури, в одиночестве, на мелком песочке, можно было подумать, помечтать.
