- Да так, - пояснил ему Генка, - фашист один.
- Ах, это который кролика убил! - воскликнул Тишка.
Витька с Тишкой тоже были в теме.
- Не просто кролика, а нашего с Танькой друга, - буркнул Генка и, подобрав лежавший рядом с лодкой камешек, с силой запустил его в озеро; тот заскакал «блинчиком».
Мы с Генкой посмотрели друг другу в глаза. На долю секунды мне померещилось: взгляды чиркнули друг о друга, как спички о коробок, отчего в расширенных Генкиных зрачках заплясали весёлые язычки...
Нет-нет, никто не собрался поджигать лодки! Только сухую траву, которая в изобилии торчала у берега. Но ведь озеро было рядом, так что выходка не представлялась опасной.
Как огонь перекинулся на ялы, я не видела. То есть видела, но позже - во сне, много раз. Горящие лодки, бегающие и кричащие что-то люди. Одни таскали воду вёдрами, другие уносили потерявшего сознание Тишку, наглотавшегося дыма. Генку тащили куда-то взрослые парни, выворачивая ему руки, будто он опасный преступник. Ярек что-то взволнованно говорил, и его хмуро слушали взрослые. А Витька лишь сопел, размазывая по лицу золу, а потом заплакал...
Примчались две пожарных машины и одна машина с красным крестом. На ней увезли Тишку. Тётя Генриетта, причитая, забралась в салон вместе с носилками. Приехал участковый на мотоцикле, потом -«уазик» с милиционерами.
Тётя Валя бегала по берегу, раскинув руки и натыкаясь на людей, как слепая... А тётя Инга спокойно стояла рядом с участковым. И над этим всем дрожали рыжие колеблющиеся тени, точно взмывали к чёрному выжженному небу Дети Огня...
Нас с Лариской вызвали к следователю - как свидетелей. Со мной ходили мама и Виталик. Мы твердили, что ничего не знаем, ничего не видели. И вообще не имеем понятия, кто принёс спички на берег, - мы и ушли домой до того, как произошёл поджог.
Позже Генка описал свои впечатления от поджога - когда пошёл в школу и научился писать. Это было его сочинение на тему «Как я провёл выходные». Генкину работу зачитывали даже в старших классах - и в моём - как пример сочинения отпетого хулигана, к тому же безграмотного невежды. Это были, слово в слово, его показания, данные следователю:
Мы с Тишкой жгли спички и кидали ф траву а кода зогорелись ялы мы спугалис и тушили агонь стоканчиками с пад марожинава
Почему Генка написал, что ялы они сожгли вдвоём с Тишкой? Потому что ему так велели. Инициатором был Ярек. Он и убедил Витьку с Генкой.
- Тебе ничего не будет, - кричал Ярек Генке. - Ты - мелкий! Тебя допросят и отпустят, понял? А нас посадят в тюрьму! А ты, -поворачивался он к Витьке, - представляешь, что будет с твоей бабушкой, если тебя посадят? У неё же сердце слабое! Она блокаду пережила!
Витька слушал и только вздрагивал. Генка тоже слушал молча - и, казалось, безучастно.
Тишка лежал в больнице. Когда его выписали, отправили в санаторий.
- Тихон - больной ребёнок, - голосила тётя Генриетта. - Он на поджоги не способен! Он только рядом стоял! А если и поджигал, то его заставил вот этот, - она с ненавистью дёрнула головой в сторону Генки. - Вечно имущество портит, домашних ребят третирует. У-у, ещё лыбится, шантрапа!
Генка, действительно, жалко улыбался, втянув голову в плечи.
Тётя Валя молча стояла рядом.
Вся вина за поджог легла на семилетнего Генку.
- Таня, - Зинаида Львовна легонько погладила меня по плечу, - если ты что-то знаешь... если ты что-то видела, думаю, тебе следует рассказать об этом в милиции.
- Не знаю, не видела, - скороговоркой отвечала я, вылезая из-за стола.
- Да я тебе верю, - отозвалась Зинаида Львовна. - И родители верят. Просто жалко малыша... Ему одному теперь отдуваться за всех хулиганов. Какие негодяи!
Это было единственное грубое слово, которое я когда-либо от неё слышала.
- У него и папы-то нет, - продолжала Зинаида Львовна.
Этого вынести я уже не могла - убежала из комнаты. Но, может, именно в этот момент я и приняла Зинаиду Львовну - окончательно и безоговорочно - как члена нашей семьи. Приняла вместе с её строгостью, холодком в отношении меня и даже дурацкими поддёвками насчёт «облака» (эту семейную шутку ей раскрыла мама) до самого моего замужества.
Когда мы с ней прощались, я обняла её и поцеловала.
Ещё не закончилось лето, а компания наша развалилась.
Тишку мы видели всего пару раз. После того санатория его увезли в Пржевальск. Там через год Тишка пошёл в школу.
Лариска перестала приходить в наш двор: бабушка запретила. Правда, с началом учебного года дружба возобновилась, но виделись мы только в школе. Витька к нам ходить не перестал, ведь его бабушка продолжала работать в ДК.
Ярек тоже уехал. На прощание подарил мне марку - белый мятый прямоугольник с корабликом, - и обещал писать письма.
