Директриса Берта Гюнтеровна была миниатюрная сморщенная этническая немка. Не то чтобы злая, но жёсткая, она любила, чтобы дети «ходили по струнке». За пять лет, которые я проучилась в её школе, она ни разу не улыбнулась. Фингалы, рогатки, растрёпанные косы, кляксы в тетради - всё это вызывало у директрисы тоску, брезгливость и, возможно, диарею.
- Надо выполнить план, - бубнил мужчина в сером костюме, приехавший «из района» специально ради нас. - Как это так - в четвёртом классе...
- Аха, чего вы хочете, Берта Гундыровна, - поддержала его старшая пионервожатая Раиса, серая баба, которой не хватало образования на то, чтобы получить работу в школе рангом повыше (идти уборщицей она отказалась). - Чоб Лиянид Ильич в кхробу перевернулся?
- Рая, не кощунствуйте, - вспылила директриса. И повернулась к нам: - Ладно, учите клятву. И не паясничать!
И вот мы стоим в строю, держа в вытянутых руках свои галстуки. Прохладно, и кулачки свело, но никто даже не шелохнётся. Скосив глаза, вижу торжественную бледную мордочку Лариски. Витька стоит рядом, и я слышу, как он сопит.
К строю подходят пионеры, которые сейчас повяжут нам галстуки.
- Я, Каткова Таня...
- Я, Коровина Лариса...
- Я, Шлепак Витя...
- ...Перед лицом своих товарищей, - вразнобой загундели мы, -торжественно обещаю! Жить, учиться и бороться! Как завещал великий Ленин! Как учит коммунистическая партия Советского Союза!
Малознакомая взрослая девочка с улыбкой забирает галстук, и я чувствую, как чужая рука холодит мою шею. Девочка наклоняется, и её волосы щекочут мне щёку, пока она возится с пионерским узлом.
Не знаю, как для Витьки и Лариски, но для меня день, когда нас приняли в пионеры, стал самым счастливым в жизни!
А потом был праздник, и новоявленные пионеры выступали в актовом зале, демонстрируя свои таланты: кто что умел. Мы с Лариской исполняли в четыре руки «Итальянское каприччио» П. И. Чайковского. Витька ходил на руках и делал «колесо». Андрюшка Шеховской, как «старенький» пионер, прерывающимся от волнения голоском прочёл наизусть длинное стихотворение Николая Тихонова:
Ему яростно аплодировали (ещё больше, чем нам с Лариской), выражая этим неприязнь по отношению к неведомому Сагибу (я представляла его похожим на Герцога, в таком же плаще) и любовь к незнакомому чернокожему Сами, и искренне радуясь тому, что «никогда его больше не ударит злой Сагиб своим жёстким стеком!».
Завершил концертную программу Нурбек Кендыбаев, постоянный участник школьной самодеятельности. Он вышел на сцену - в кожаной кепке, в подогнанном по его фигурке кожаном плаще с гвоздикой на лацкане - и сурово, чеканя слог и притоптывая, жёстко поигрывая скулами, речитативом выдал :
...Я опять тушила пожар. Забивала пламя палкой, поливала водой. И вдруг оказалось, что галстук на моей шее - огненный!.. И вот уже я вся в огне. Кричу, зову Витьку с Лариской. Но криков не слышно. Я не издаю ни звука. Не могу даже сделать вдох: рот забит чем-то плотным и вязким...
Проснувшись, вспомнила, что уже видела этот сон. Полежала немного, глядя в неплотно зашторенное окно. Такого чистого, красивого неба, сплошь в звёздах, я никогда не видела. Оно было так близко, небо...
Мы готовились к отъезду в Ленинград. Мама находилась там в командировке, а мы с Виталиком, оставшись вдвоём, хозяйничали как умели. Виталик проверял у меня уроки, мы вместе разучивали фортепианные пьесы, и даже свои первые стихи я показывала ему.
- Это замечательно, - радовался Виталик. - Нет, стихи пока, конечно... над ними надо ещё поработать, но... Замечательно, что ты в принципе... интересуешься.
Не показала я Виталику только письмо, которое отправила Яреку за две недели до маминого возвращения.
