Генкин голос в телефонной трубке то отдаляется и дробится, то вдруг становится таким отчётливо-близким, как будто он рядом, говорит мне в самое ухо.
- Ты правда ничего не помнишь? - удивляется он.
- Помню, но слабо. Врачи говорили: это стресс. Меня в Ленинграде у психиатра лечили.
- Вона что, - протягивает Генка. - Тогда понятно.
- Расскажи всё, что помнишь ты, - прошу я.
- Когда Лариска зажгла первую спичку и бросила в траву, мы все стали прыгать, орать, жечь спички и бросать в сухую траву - но так, чтобы ближе к воде. Потом - та спичка, обронённая на дно лодки, и всё... Витька принялся затаптывать огонь, но куда там! Витька топал по днищу, а сам орал от боли - помнишь его худые ботинки? Мы с Яреком побежали к озеру, стали стаканчиками из-под мороженого черпать воду и плескать на огонь. Вы с Лариской убежали, Тишка грохнулся в обморок, а мы втроём тушили. Ярек тоже тушил, брюки запалил и не заметил даже. Я зауважал его тогда, вот и выгораживал. А раньше, честно скажу, считал твоего жениха пижоном.
Мне захотелось курить, хоть я уже лет десять как бросила.
Слушая Генку, и я вдруг вспомнила... Нет, увидела, как всё было.
- ...Ну что, сдрейфили? - звонко крикнула Лариска.
Она схватила коробок, извлекла сразу две спички и чиркнула. Маленькое пламя дружелюбно зашипело, и Лариска, ойкнув, отдёрнула руку.
Коробок пошёл по кругу. Уже через несколько секунд за борт лодки метнулось сразу несколько трескучих птичек-огоньков.
Я тоже чиркнула спичкой о коробок. Огонь так пыхнул, что ожёг мне руку - у меня с тех пор бугорок на ладони, - и опалил чёлку.
Пальцы разжались...
Ну, конечно, я случайно выронила ту спичку. Могла ли повлиять на случайность моя ненависть к Юрке Глотких и его отцу? Боюсь, ответить на этот вопрос не поможет весь мой опыт работы с поджигателями.
Я, скорее всего, уже никогда не восстановлю подробностей. Могу только вообразить, как метались огненные языки, жадно облизывая доски, и как мы их затаптывали. Даже я. Даже Лариска, у которой пережгло ремешок на сандалете. И даже Тишка, пока он не наглотался чёрной копоти и не сомлел.
А когда послышались крики и, будто в кошмаре, вдали показались крошечные фигурки, похожие на бегущих фашистов в чёрно-белом кино, Витька повернулся к нам с Лариской и заорал:
- Девки, дгапайте! Вас тут не было! Поняли?
И мы убежали. Густая дымовая завеса прикрыла нас и спасла от преследования.
- Ты чего, Танюх? - Генка встревожился. - Может, я не то сказал?
- Нет, Генка. Всё то. Просто задумалась.
- О чём?
- О том, как прошло полжизни.
- ...Знаешь, - помолчав, проговорил Генка, - где я похоронил Бульку? Я же попросил разрешения, чтоб мне самолично её схоронить, и тётя Маша согласилась и место одобрила.
- Где?
- Там, где балаган мы ставили. Ну, я ещё в него подбросил дохлого мыша...
Мы невесело рассмеялись.
- Там же была волейбольная площадка, - вспомнила я. - И вдруг - захоронение?
- Площадку убрали. Командировки закончились, некому стало играть в волейбол. На этом месте сделали палисадник.
Помолчали, вспоминая. Кабинет заливало солнце. Два «зайчика», запущенные каким-то душевнобольным из корпуса напротив, бродили по стене, сливались и снова разделялись. Иногда один из них пробегал по моему лицу, и я щурилась. А они, дразнясь, блуждали, перепрыгивая со стола на полку, с полки на подоконник.
Наигравшись, «зайчики» ускользнули в открытое окно.
Вот, казалось бы, и всё - а что-то изменилось. Я пока не пойму, что именно.
Но всё чаще во сне я возвращаюсь в моё полузабытое нищее, хотя и самое счастливое детство. И тогда воскресает посёлок - такой, какого уже нет. Колышутся на раскалённом солнцем асфальте колеблющиеся тени от языков пламени. Задиристо тявкают псы. Грохочет, живёт в своём ритме Свалка. Клубится дым над побережьем, падает крупными шматами пепел - как снег, только почему-то чёрный...
А то вдруг приснится тенистый уютный майкопский дворик, и ветер доносит нянин окрик:
- Куды тебя несё-от?!
А я не знаю, что ей на это ответить.
Дорогие читатели! Если вы, ознакомившись с повестью, увидите среди героев кого-то похожего на себя - это чистое совпадение. На излёте восьмидесятых в Ленинграде-Петербурге было немало похожих школ с учителями, подростков же и вовсе - великое множество. И у каждого из них было своё Зимбабве.
- Девушка должна быть вызывающей, - сказала Нелька Трифонова и нанесла последние штрихи на моё неузнаваемое лицо (свой фирменный макияж она называла «эталоном страшной красоты»). - Если честно, в тебе нет ничего, чем можно завлечь парня. Но шарм... не дёргайся... и вкус... передай-ка вон ту зелёную баночку... и те фиолетовые блёстки... даже чувырлу превратят в Самохину. Поверь мне!
Её тонкогубое длинноносое лицо в мелких прыщиках, замазанных тональным кремом, было впрямь породистым, фигура развита не по годам, да и в косметике никто не разбирался лучше Трифоновой. Приходилось верить.
