Генка влюблён в свою одноклассницу Светку Алупкину. Недавно Юрка и Славка, известные в посёлке хулиганы, вздумали подразнить Генку Светкой. И Генка, третьеклассник, отлупил обоих! Это был уже второй случай, когда он всех удивил. Первый был, когда он подрался с моим одноклассником Федькой Хворостенко, одним из самых рослых мальчишек в школе. Причиной послужило Федькино опрометчивое заявление: «Знаем мы вашего доктора Хайдера[23]! Думаете, он и вправду ничего не ест? Ещё как ест! Каждую ночь!»
Значит, доктор Хайдер, из-за которого мы всей школой писали гневное письмо Рейгану, а потом получили коллективную выволочку от директрисы и преподавателя английского Берты Гюнтеровны из-за неимоверного количества ошибок и абсолютного незнания правил спряжения английских глаголов, - легендарный Чарльз Хайдер, объявивший голодовку, ест по ночам? Мы бы дружно отметелили злосчастного Федьку, но Генка справился один.
- Пгоси две смены, - советует Витька. - На втогую смену, бабушка обещала, я тоже в лагегь пгиеду...
- И я, - тоненько вторит Лариска.
- Ну, мы им там устроим! - радуется Генка. - А вы слышали -говорят, во вторую смену приедут ребята из других стран! Интернациональную дружбу укреплять.
- Здорово, - отзывается Лариска.
- Ничего не здогово. Саманта не пгиедет, - обрезает Витька. -Никогда-никогда. Так что все эти интегнациональные девчонки... Плевал я на них.
Все почтительно замолкают. Грустно ковыряю дерево, отдираю похожий на слёзку прозрачный комок смолы, отправляю в рот.
- Подождите, я сейчас, - спохватывается Витька. - Ты не уходи, Танька!
Он спускается по стволу дерева, примыкающего к гаражу. Ловко, как матрос по мачте, перебирает руками и ногами, затем спрыгивает на землю и убегает.
- Пойду я. Обедать пора, - говорит Генка. - Мама уже машет...
Мы с Лариской остаёмся вдвоём, и тут нас, что называется, «раскатывает». Всхлипываем, утираем слёзы, осознав приближение разлуки. Она, как скорый поезд, уже мчит на нас, горестно сидящих на рельсах. Обнимаемся, тычемся лбами, в последний раз смотрим друг другу в глаза. Если долго не мигать, кажется, что глаз у Лариски один - на лбу, как у циклопа. Большой янтарный глаз, из которого с двух сторон бегут мокрые дорожки... А нос Ларискин, обычно маленький и вздёрнутый, сейчас выглядит широким рубильником.
- Господи, какая же ты, - первой отшатывается от меня Лариска. - Просто уродище...
- От уродища слышу! - кричу я.
И мы, шлёпая друг друга в грудь ладошками, хохочем и обнимаемся. Потом затихаем...
Наконец, спускаемся по стволу. Лариска со мной прощается, обещает «писать до смерти» и уходит домой.
Во двор вбегает Витька. Он бережно держит что-то маленькое, серенькое, пушистое. Это игрушечный заяц с длинными ушками, вытаращенными глазами и тряпичной морковью в лапах.
- Вот, - запыхавшийся Витька протягивает мне зайца, - тебе! На вечную память...
Я прижимаю к груди подарок... Откуда? Все знают, что лишних денег у Витькиной бабушки не водится...
- Это не бабушка покупала, я сам загаботал, - говорит Витька. И поясняет: - Выиггал в лотегею...
Меня уже зовут: приехал автобус, который отвезёт нашу семью в Пржевальск, в аэропорт. Мы прощаемся с Витькой - так, словно встретимся завтра, и расходимся.
У подъезда стоит огромный ящик, размером с дом. Это контейнер. В него уместились все наши вещи: пианино, коробки с книгами, посудой и одеждой. Мебели мы не нажили. Сижу на ступеньках, треплю за ухом Бульку. После моего отъезда её отравит Герцог. Появляется Генка с магазинной авоськой. Покосившись на меня, молча проходит мимо.
Наверное, Генка просто постеснялся подойти и попрощаться. А может, думал, что, вернувшись, застанет меня на том же самом месте...
Но я уже сажусь в автобус. В последний раз оборачиваюсь на свой старый деревянный дом - лучшую на свете конуру.
- Иди сюда, моя киргизочка, - это тётя Маша, она лезет в автобус, обнимает меня и плачет, вытирая слёзы концом платочка. - Как же мы теперь без вас...
Булька комком свернулась у меня в ногах, рычит на всякого, кто пытается вывести её из автобуса. Наконец, Бульку всё-таки выпроваживают, двери закрываются, мы едем. А они остаются на дорожке у нашего подъезда. Смешная вислоухая собака и ещё нестарая, простая женщина с опухшим от слёз лицом. Мои родные!
Плачу до самого аэропорта, а потом словно закостеневаю...
Такой, окаменевшей, я и приземляюсь в ленинградском аэропорту. Мы едем на такси, потом поднимаемся по широкой лестнице, заходим в большую квартиру, где меня встречает и целует в щёку Зинаида Львовна. Пахнет свежими щами и выпечкой. Мама и Виталик, усталые, но счастливые, распаковывают вещи.
Подхожу к окну. Какие-то трубы с клубами дыма, шоссе с бегающими грузовыми фурами, два-три голых дерева... Чем этот вид лучше моей Свалки?
Под окнами по тротуару носятся мальчишки, двое пытаются поймать третьего. Чем эти мальчишки лучше моих друзей? Нисколько не лучше. Здесь всё хуже, потому что всё чужое. Тысячу раз чужое.
