- Он старый, а ты маленькая. Если бы его интересовали такие, как ты, он давно бы срок мотал.
Трифоновой, конечно, виднее: у неё папа - милиционер.
- Дура ты, Трифонова, - сказала я. - У меня, между прочим, первая любовь. Ты хотя бы знаешь, что это такое?
- Не знаю и знать не хочу, - ответствовала Трифонова. - Про любовь мне неинтересно. И вообще - я всех ненавижу.
Пожалуй, лучше не уточнять, отношусь ли к этим «всем» я.
Человеком Трифонова была своеобразным, с причудами. У неё имелась цель: выйти замуж за миллионера. Когда Трифонову лупили одноклассники, набросив на голову её же пальто с вылезшим пухом, она не плакала, не просила пощады, а сквозь зубы твердила - как урок, как молитву: «Я вырасту, выйду замуж за миллионера, а вы все будете моими слугами!» За «борзость» Нельку били ещё злее, ещё безжалостнее.
Ничем не подкреплённая наглость Трифоновой, в сочетании с такой же неоправданной верой в то, что когда-нибудь настанет справедливость, и она переложит свои проблемы на невесть откуда взявшегося миллионера, покорили меня. Я стала дружить с Нелькой, которая в классе была изгоем. Да и везде, где она появлялась, её записывали в неудачники, но мне было наплевать. Я упрямо дружила с этой грубой, некрасивой, жадной и неприветливой девочкой, нисколько не любившей меня, потому что у неё были нахальство и сила духа, потому что она никогда не унывала - и потому что в зверинце мне, тепличному растению, проще было выжить в тандеме со зверёнышем, чем одной.
Я сказала:
- Как ты относишься к людям - твоё дело. Но читай иногда что-нибудь, кроме косметических каталогов. Хотя бы любовные романы. Иначе от твоей дремучести миллионер сбежит!
Нагрубив Трифоновой, я повеселела. А Трифонова не обиделась:
- Ладно, отвали.
Холодный весенний ветер нагонял рябь на свежие лужи. По пустой Краснопутиловской с ещё голыми тополями перекатывался мелкий мусор. Мы зашли в гастроном «Диета» и, купив два треугольных пакета молока, отправились в Нелькин подъезд. Там, между первым и вторым этажом, был широкий подоконник, на котором мы сидели после школы и убивали время, злословя и секретничая. Забрались на подоконник, разгрызли крепко запаянные уголки своих пакетов и стали молча пить молоко, изредка неаккуратно хлюпая.
- А я завтра исправлять двойку не пойду, - нарушила молчание Трифонова.
- С ума сошла? На второй год останешься! Я тебя просто не понимаю!
- А я тебя не понимаю, - заявила Трифонова. - Если любишь историка, зачем ты нахватала, как дура, столько пятёрок по его предмету? Что тебе нужно - чтобы он занимался с тобой дополнительно или чтобы хвалил на уроках и тут же забывал о твоём существовании?
Трифонова была права, и я это понимала. Сказал же Андре Моруа: «Сколько романов завязывается за переводами из латыни или за решением задачи по физике, когда пушистые волосы молоденькой ученицы касаются щеки её юного наставника!» Но только мой «объект» не был юным, а мне было стыдно получить плохую оценку по его предмету...
- Если бы я могла в кого-то влюбиться, - продолжала Трифонова, -то только в Атоса. А учителей я терпеть не могу : они жирные и уродливые... Ой, смотри - Эн Вэ!
Я посмотрела в окно. Историк в кепке, в коротком плаще с поднятым воротником, размахивая портфелем, широкими шагами шёл через проходной двор.
- Ну, - подначивала Трифонова, - беги, догони его! Скажи, что жить без него не можешь...
Историк поравнялся с Нелькиным домом. Зашёл за угол. Последний взмах руки с портфелем - исчез.
- И скажу! - брякнула я. И, испугавшись, добавила: - Потом...
- Когда? - тут же подловила Трифонова.
- В пятницу, - быстро, чтобы не передумать, ответила я.
Вот ляпнула! Теперь придётся объясняться историку в любви. Через три дня!
- Посмотрим, - протянула Трифонова, глянув из-за своего пакета, как мне показалось, с уважением.
- А ты со мной пойдёшь?
Трифонова скривилась, но после паузы кивнула.
- А ведь это просто - добиться любви историка, - заметила она.
- Ты думаешь?
Трифонова не ответила. Она была занята важным делом: прыгала вверх по лестнице на одной ноге.
На втором этаже жил старшеклассник по прозвищу Кудрявый. Ему мы регулярно подставляли под дверь ведро с пищевыми объедками. Такие вёдра красовались на лестничных клетках ленинградских «сталинок» и «брежневок». Зачем издевались над парнем? Вряд ли мы бы ответили на этот вопрос. Он нам даже не нравился. Тощий, высокий, злой. Не красавчик, не самбист. Просто так повелось.
Допрыгав до двери Кудрявого, Трифонова полила её молоком. На чистом коврике образовалась мутная лужица.
И тут я увидела в окно, как Кудрявый идёт по дорожке к подъезду.
- Нелька, шухер! - пискнула я.
Трифонова жила на первом этаже. Мы схватили свои вещи и чинно потопали вниз. Кудрявый прошёл мимо, даже не взглянув в нашу сторону. Подлетев к квартире номер один, Трифонова надавила на дверной звонок.
«Чив-чив-чив», - раздалась приятная трель.
- Кто там? - недовольно отозвалась из-за двери Нелькина бабка.
- Свои! - визгливо крикнула Трифонова.
- Свои все дома, - решила выпендриться бабка.
Сверху доносилось сопение.
