Нам было по четырнадцать, и собирались мы на встречу с учителем истории Николаем Викторовичем, чтобы Трифонова исправила намечавшуюся «двойку» в четверти. Впрочем, визит наш преследовал и иную цель. Вот почему двоечница Нелька, нет чтобы зубрить историю, порхала передо мной то с тенями для век, то с баночкой блёсток.
- Ну как? - осклабилась она. И пододвинула зеркальце.
- Ужас, - вырвалось у меня.
Детская рожица плюс Нелькино творчество - вот вам иллюстрация к повести Сергея Михалкова «Праздник непослушания».
- Нелька, можно, я всё это сотру?
- Даже не думай! Ты стала почти хорошенькая, - Трифонова вдруг посерьёзнела. - Сейчас уложим кичку с начёсом - и будет отпад!.. И вообще, - наставительно добавила, - раз нет вкуса, Танька, слушайся подруг. Они тебе плохого никогда не посоветуют...
Когда мы, пошептавшись в коридоре и постучав в дверь, просочились в кабинет истории, Николай Викторович (в нашем обиходе - Эн Вэ) оторвался от стопки контурных карт и вопросительно взглянул на нас. И хмыкнул, спрятав улыбку в усы .
Трифонова толкнула меня в бок. Эн Вэ сделал широкий жест, означавший - присаживайтесь, - и мы вразвалку двинулись к учителю. Плюхнулись на стулья перед его столом и застыли.
Слова вдруг вылетели из головы, причём не только у меня (я могла бы вообще сегодня не приходить), но, что хуже, у Трифоновой.
- Слушаю вас, - произнёс историк. И действительно приготовился слушать.
Мы сидели, разглядывая свои руки, и тупо молчали.
Историк вдруг вытаращился на вырез моего (то есть маминого) зелёного платья - туда, где топорщилось.
Согласитесь, любой удивится, если там, где ещё вчера было совершенно плоско, вдруг выросли два бугристых холма. Надо было запихать в лифчик носки, а не гольфы, меня и Трифонова предупреждала.
- Это... я двойку исправить хочу, - проговорила, наконец, Трифонова чужим голосом.
Историк, опомнившись, посмотрел на неё, словно прикидывал: какой объём знаний скрывается в узколицей прилизанной голове. Решив не рисковать, предложил лёгкую тему :
- Отмена крепостного права. Реформы 1861 года. Учили?
Трифонова поводила глазами, отыскала муху на стене и сконцентрировалась на ней. Воцарилась нелепая тишина.
Пока Трифонова медитировала, я соображала, как ей подсказать. Историк, поднаторевший в ученических интригах, не сводил с нас насмешливого взгляда. И, словно нарочно засоряя эфир, в голову лезли фразы из «Всеобщей истории», изданной «Сатириконом»: «В искусстве жениться Мазепа не знал соперников, но воевода он был плохой», или: «Каждую ночь сановники Петра I упорно затыкали подушками окно, прорубленное им в Европу». Звёзды отвернулись от Трифоновой, перспектива остаться на второй год отчетливо замаячила перед ней.
- Слушаю вас, Нелечка. Слушаю, моя красавица, - подначил историк. Он, похоже, получал удовольствие от разыгрываемого перед ним спектакля.
Трифонова хохотнула и со стуком приложилась лбом к столешнице.
- Какая пошлая фраза, - пробормотала она.
Я тоже засмеялась, хотя мне стоило бы заплакать. У меня-то всё рушилось, летело в тартарары, - всё, ради чего (не ради Нелькиной двойки же, в самом деле) я согласилась участвовать в этом спектакле, раскрасила физиономию и напялила мамино платье, которое мне было велико. И теперь сидела здесь, не смея поднять глаза на взрослого мужчину, обучавшего нас с Трифоновой истории целых два года и совсем недавно изменившегося до неузнаваемости...
Но нет, изменилась только я сама, благодаря бог знает чему -«пубертатному периоду», как говорит участковый врач, книжкам Цвейга и Мопассана, шалостям чёртика из табакерки. И Эн Вэ, и Нелька, и мои родители, и школа - они не изменились и были в точности как месяц назад.
- Что ж вы, милые мои, - историк сокрушённо развёл руками, - изволите ваньку валять. Ай-ай, как несолидно, девушки, невестушки вы великовозрастные. Какой позор на мои седины...
Он вздохнул. Теперь лишь усталость и досада читались на его усатом курносом лице. Постукивая карандашом по столешнице, историк посмотрел на часы, затем - на Нельку, потом на меня. И снова на часы...
Всё пропало. У Нельки выйдет «параша» в четверти. Ну, а я...
Я поднялась и буркнула, глядя в пол:
- Простите, Николай Викторович.
- А вас, Танечка, за что?.. Нелечка! Если завтра после занятий вам удастся меня поймать и оглушить - я ваш! - историк поднялся с места и склонился в ёрническом поклоне. Трифонова захрюкала от смеха.
- Трифонова, за мной, - прошипела я.
И, не оборачиваясь на подружку, пошла к выходу. Разревелась уже за дверью.
Мы готовились весь день, прогуляв школу, сама же клоунада заняла семь с половиной минут.
- Ну, что ты дуешься, Каткова, - нарушила молчание Трифонова.
Я шла, не оборачиваясь, сглатывая слёзы.
- Господи, нашла из-за чего расстраиваться! - воскликнула Трифонова, останавливаясь посреди дороги. - Это мне надо плакать! Уже в третьей подряд четверти двойки по трём предметам - всё, точно на второй год...
Я вздохнула и тоже остановилась, вытерев глаза. Трифонова, безусловно, заслуживала сочувствия больше, чем я... Не успела я ничего сказать, как Нелька продолжила:
