- Она что, страх потеряла? - удивилась Трифонова. - Слышишь ведь, карга, свои это! - заорала она, дёргая дверь.
- Свои все дома, - упёрлась бабка.
- Да свои же, старая корова, чёрт тебя подери! - завопила Трифонова.
В этот момент Кудрявый перевесился через перила.
- Вы чё, мелюзга? - беззлобно осведомился он. - Давно не получали?
Тут бабка, наконец, открыла и сама втянула Нельку в квартиру, ухватив за волосы жёсткой лапищей. Я вцепилась в Трифонову и тоже влетела в её прихожую.
Захлопнулась тяжёлая дверь. До нас донеслись мат Кудрявого, звук какого-то подозрительного ручейка... И мы расхохотались!
Бабка - маленькая, тучная, с заплывшими глазками («Кубышка», как прозвала её внученька) - неодобрительно покосилась на нас.
- Ишь, дебилки, переростки, - каркнула она, качнув нечёсаной башкой. - А уж почти невесты!
Вот так: в один день нас дважды обзывают «невестами». Только женихов что-то не видать...
В пятницу утром я провалялась дольше обычного. Мама пришла меня поднимать. Звала завтракать, грозила облить холодной водой, потом умолкла. Приоткрыв один глаз, я увидела, что мама, склонившись над письменным столом, раскрыла мою тетрадь и с интересом читает записи.
- Опять стишата, - констатировала мама. - А географию выучила? Ведь выйдет тройка по ней!
И, не успела я ответить, мама с чувством прочла вслух:
- Лирика! - прокомментировала мама. - Уровень! «Где любезная моя? Нет ея!»[24]
- Ма-ам... Ну положи, а!
Мама улыбнулась и закрыла тетрадь:
- Вставай, сентиментальная моя. Завтракать пора!
Пора вставать. Тянуть некуда. И заболевшей не притвориться - Трифонова не поверит...
Помяни Нельку - она и появится. Не успела я проглотить свой завтрак (каша пшённая, варёное яйцо, творожок со сметаной в довесок), раздался звонок в дверь. Мама открыла, и я услышала знакомую скороговорку:
- Здра, а Таня дома?
- Что это ещё такое за «здра»? Здравствуй, Неля! Таня собирается, подожди пять минут.
В кухню в спортивных трусах вошёл мой отчим Виталик, выпил стакан воды и буркнул:
- Опять Трифонова торчит в нашей прихожей! Давайте хоть мусорное ведро ей выставлять - пусть выносит...
Уроки ползли медленно - а закончились быстро. Последней была история. Когда прозвенел звонок и дружный грохот отодвигаемых стульев известил о том, что «час пробил» (это прошипела мне в ухо Нелька), ноги стали ватными, и перед глазами всё поплыло.
Одноклассники расходились.
- Нелька, я не знаю, что ему сказать... Мне надо в туалет, -канючила я, цепляясь за Трифонову.
- Соберись, рохля, - шипела Трифонова, пытаясь высвободиться. -Не могла дома придумать? Упустишь шанс - я тогда твоё нытьё слушать не буду!
Тут я заметила, что в классе, кроме нас с Трифоновой и Эн Вэ, никого нет.
- Нелечка, вы хотите исправить двоечку? - расплылся в улыбке историк.
- Ага, щас, - буркнула Трифонова и костлявой рукой подтолкнула меня вперёд.
- Это мне надо с вами поговорить, - пискнула я.
- Что ж... Я тоже буду очень рад, - отозвался историк. - Прошу... присаживайтесь.
Я села напротив него. Трифонова осталась в классе, пристроившись где-то позади.
- Итак, Танечка, чем могу быть полезен? - надо мною нависло улыбающееся усатое лицо. Я чувствовала табачный запах и млела...
- Я вас... я вам хотела сказать... - косноязычно начала я, сбилась и замолчала.
- Смелее, мой друг, смелее, - подбодрил он меня, улыбаясь.
- Это очень серьёзно, - пробормотала я, стушевавшись вконец.
- Так серьёзно, что с чего начать не знаете? - засмеялся историк. И, вздохнув, покачал головой: - Хорошенькое дело!
Тянуть было некуда, и я брякнула:
- Я хочу заниматься историей!
Эн Вэ вопросительно наморщил лоб и уставился на меня. Весь внимание. Трифонова за спиной хмыкнула.
- Да, ещё рано об этом говорить, - уже более уверенно продолжила я, - но... вот, решила поступать на истфак. В общем, если мне потребуется репетитор... Николай Викторович, вы мне поможете?
Трифонова громко засопела сзади, и я, не оборачиваясь, с упавшим сердцем поняла: мой безрассудный, но такой красивый бой проигран подчистую. Я рухнула, зацепившись подломанными крыльями за ветки дерева, прямо к Нелькиным ногам, в грязную лужу.
Сопение Нельки много чего выражало. Она могла сопеть злобно, даже свирепо, или недовольно, раздражённо. А то - испуганно, взволнованно, полуобморочно. Сейчас по сопению Трифоновой я чувствовала: Нелька меня презирает.
Ну, а кто там говорил насчёт дополнительных занятий - не она ли?
- Иначе говоря, - услышала я спокойный, как всегда, слегка насмешливый голос историка, - вы решили посвятить жизнь исторической науке?
Я, выдохнув, кивнула.
- ...Хотя история - не наука, а проститутка политических деятелей, - продолжал Эн Вэ.
Я хихикнула. Историк, словно спохватившись, поднял на меня глаза, из синевы которых выстреливали смешливые искры:
