- ...Ещё есть девушки лёгкого поведения, - продолжает мама. - У этих своя униформа: кожаные куртки и короткие плиссированные юбки. Но главное их отличие от нормальных девушек - они ходят без сумочек, с пустыми руками. А человек ведь всегда идёт по улице куда-то, с какой-то целью. На работу идёт, на учёбу, в магазин. Либо собаку выгуливает. И только девушки лёгкого поведения ходят по улицам без цели. Вернее, у них одна цель - познакомиться с нетребовательным мужчиной... Для этого не нужны ни авоська, ни ридикюль.
У меня никогда не будет кожаной куртки. Об этом даже мечтать бессмысленно. Так что, с сумкой я или без, никто меня ни с кем не спутает.
А плиссированная юбка - есть. Мне её отдала тётя Лера. Юбка длинная, с серо-зелёными косыми и широкими полосами. Это юбку тётя носила студенткой, десять лет назад. К весне я укорочу её, отрежу выше колена, и буду носить с маминым рыжим джемпером - рукав «летучая мышь».
Да, приодеться хочется. Но - духовные ценности важнее материальных.
Духовные ценности измеряются в книгах. Тайком от мамы я перечитала почти всю библиотеку, которая есть в доме. Сейчас читаю роман Жоржи Амаду «Донна Флор и два её мужа». Иногда предлагаю Трифоновой прочесть страничку-другую. Раскрываю книгу на нужной сцене и придвигаю подруге. Нелька, по её словам, ненавидит читать «про то, что взрослые в кровати делают», но читает всё же, сопит в волнительных местах.
Надеваю мамины колготки, сверху - брюки.
- Отгадай загадку: чем отличается богатая женщина от обычной? -спрашивает мама. Судя по её лукавому взгляду, мне вовек не догадаться.
- И чем же?
- Богатая женщина надевает под брюки незашитые колготки! -торжествуя, говорит мама. - Это верный признак!
- Да ну!
- Конечно, - снисходительно объясняет мама. - Вот ты, например, или я. Даже если у нас есть две лишние пары целых колготок - хотя откуда им быть? - как мы поступим? Всё равно возьмём, ну, вытащим откуда-то из ящика зашитые-перезашитые колготки, и наденем под брюки. Правильно? Зачем портить хорошие колготки, чтобы они покрывались катышками? А у богатой женщины в гардеробе в принципе зашитых и рваных колготок нет! Она, как рвутся, так их и выбрасывает. Или отдаёт прислуге...
- Как ты мне, - вставляю я.
Смеёмся.
Мне четырнадцать. Два года назад мы приехали в Ленинград из командировки родителей, после девяти лет жизни на полигоне, и я пошла в новую школу. Ближайшую, по месту жительства. Школа мне не очень понравилась (рядом была другая, поприличней, но - французская, а я уже два года учила английский). Особенно не понравились директор, плюгавый очкарик лет семидесяти, и горластая классная руководительница.
Ребята-одноклассники поначалу заинтересовали. Симпатичных мальчишек, правда, в классе не было, кроме разве что Влада Торбоева, томно-большеглазого крупного брюнета. Зато девочки - как на подбор: красивые, бойкие, ранние. Таких не водилось в моей поселковой школе - там были обыкновенные девочки. Хоть и умелые, рукастые, большинство из многодетных семей, но обычные, да и коротышки. А эти - рослые, словно юниорки-волейболистки.
«Мама, почему здесь девочки выше, чем в моей прежней школе?» - спросила я и получила ответ: «Так здесь же север - осадков больше выпадает».
Мальчишки, впрочем, почти все были низкорослы, и вообще робели перед девушками. После патриархальной поселковой школы это казалось дикостью.
На третий день класс подослал «предупредительную делегацию», состоящую из двух девочек, которые отвели меня в сторонку и сообщили, что я «всех раздражаю». Это было открытие: в прежней школе я никого не раздражала.
- И что мне делать? - спросила я.
- Хавальник не открывать! - неласково проговорила первая девочка.
- Под ногами не путаться, - посоветовала вторая.
- И вообще, - резюмировали обе посланницы, - готовься к жёсткой прописке!
И, взявшись за руки, отошли.
Уроки ещё не начались. Я села рядом со своей новой подружкой Смирновой и принялась раскладывать на столе учебные причиндалы. Тут подлетели Агафонова и Карминская, отобрали у меня пенал и, корча рожи, запрыгали с ним по классу. Я не привыкла к тому, чтобы у меня отбирали вещи. Шмыгнув носом, попросила вернуть.
- Рупь пиисят! - огласила Карминская цену вопроса. Агафонова захохотала, запрокинув голову, широко раскрыв пасть и показав среди вполне приличных зубок один совершенно чёрный, сгнивший. И тошнотворная обида, похожая на этот гнилой зуб, торчащий пнём посреди цветущей лужайки моей новой (городской, культурной) жизни, - нахлынула, заслонив предстоящий урок литературы (к которому я, кстати, хорошо подготовилась), прорвалась наружу. Я всхлипнула.
- Ты сама виновата, - рассудительно заметила Смирнова. - Тому, кто плачет, у нас не сочувствуют!
Передо мной на стол плюхнулся мой пенал, уже с выдранным магнитом. Угрюмо вытерев слёзы, я отодвинула его в сторону. Что мне пенал, когда совсем скоро наступит что-то страшное? И никто меня не защитит, потому что все теперь презирают.
