Вытащив детский пластмассовый автоматик, оснащённый тарахтящей лентой, но уже выпотрошенный то ли самим Лутошиным, то ли его братиком, он прижал его к плечу, прищурил глаз, целясь, и загундосил:
- Ды-ды-ды-ды-ды, ды-ды, ды-ды...
- Сеня! Ты же штурмовать его собирался, - округлив глазки, напомнила Карминская.
Лутошин посерьёзнел, отбросил автомат и встал.
- Если не вернусь - считайте меня лошарой! - задиристо выкрикнул он. Мы с Карминской расхохотались, и страх испарился.
Лутошин побежал, пригибаясь, как солдатик под обстрелом, догнав товарняк, который уже почти прополз мимо нас, подпрыгнул, ухватился рукой и, подтянувшись, повис на подножке... Есть!
- В следующий раз твоя, Танька, очередь, - предупредила Карминская. - Я, если помнишь, к троллейбусу прицеплялась...
Я помнила. Это помнили все, в том числе поротая задница Карминской. И инспектор по делам несовершеннолетних, предупредившая, что «ещё одна выходка - и всё, на учёт!», помнила наверняка. Карминской нельзя было больше засвечиваться ни на железной дороге, ни в трамвайно-троллейбусном парке.
А мне - можно!
Лутошин вприпрыжку возвращался. В кулаке у него была зажата - показал - найденная денежка: десять копеек.
- Я уже мно-ого денег накопил, - захлёбываясь от радости, похвастал он. - Обычно скоплю рубля три-четыре... Прихожу в магазин. Глаза разбегаются - жалко тратить, - он вздохнул. - Но все потрачу...
- На что ты тратишь деньги? - поинтересовалась я.
- Да так... На игрушки, - признался Лутошин.
Карминская расхохоталась, явно собираясь поддразнить приятеля, но вдруг, вытаращив глаза, крикнула:
- Встречный товарняк! Танька! На старт...
Я замерла. В груди застучало - дробно, тяжело, с ровными интервалами. Ноги обмякли, лоб вспотел.
Нерасторопный длинный поезд полз - или плыл по воздуху...
Внезапно в голове всё заполнилось ватой, слух отключился - исчезли звуки. Нос заложило, как будто я парила в космическом пространстве.
- Давай же! Ну! - грубо проорала Карминская, и это меня встряхнуло.
Я вскочила, как во сне, не чувствуя рук и ног - и побежала, сама не зная как, туда, где без грохота, без скрежета проплывали вагоны. Протянула руку - ухватила пустоту...
Но спустя долю секунды какая-то сила - так и не поняла, откуда взявшаяся - подбросила меня, я резко вытянула руку, схватилась за что-то и ощутила холод поручня. Поджатые ноги медленно подтянулись к животу, сначала левая, затем правая ступни нашли опору. То была лесенка.
Посидела немного на ступеньке, осторожно поднялась во весь рост...
Я ехала на подножке товарного поезда, держась за поручень одной рукой. Моя шапка-петушок слетела где-то по дороге. Волосы трепал ветер. Не было больше ни тяжести, ни удушливого стука в груди, ни кислого привкуса страха во рту. Были лишь пространство, лёгкость и полное безвременье.
Мои приятели, что-то крича - слова до меня не долетали -букашками ползли далеко сзади, под насыпью, махали мне: хватит, прыгай!
Я выдохнула и, рассмеявшись и помахав им в ответ, поджала ноги, оттолкнулась - без боязни, без секундного колебания - и, сгруппировавшись, как нас учили в школе на игре «Зарница», спрыгнула.
Земля полетела навстречу, посыпалась потревоженная щебёнка, поднялось облачко пыли. Удар показался слабым и пришёлся в плечо. Я зажмурилась, прижала подбородок к груди, прикрыла голову руками и покатилась под насыпь, пачкая куртку-ветровку и до крови оббивая коленки и локти. Но мне было плевать.
Это было настоящее опьянение от триумфа, торжество победы над собственными трусостью и слабостью. И я знала, что, однажды пережив подобное, захочу испытать это вновь и вновь.
Конечно, в новом классе меня не сразу приняли в подруги. Чудес на свете не бывает. Адаптация была жёсткой и тягучей, как нудная ленинградская зима, и просвета долго не виделось.
- Ты не вписалась, - без сожаления констатировала Смирнова. -Теперь готовься.
- К чему?
- Тебя будут бить палками, давать тебе затрещины. Это очень смешное представление, - дебильным голоском доморощенного Пьеро объяснила подруга и захохотала.
Учитель уже находился в классе, но неуловимо чувствовалось, что в центре внимания по-прежнему я, а не педагог. Что-то недоброе клубилось за моею спиной. Одноклассники люто склабились либо вовсе отводили глаза. Только худая длинноносая девочка с лошадиным лицом и тощей косицей, сидевшая одна за четвёртой партой, смотрела на меня прямо, даже с интересом. И вдруг подмигнула!
С галерки в затылок длинноносой прилетел шарик из скомканной бумаги. Девочка обернулась и пролаяла:
- Я тебя зачморю, урод!
Все захохотали, включая «урода». А я, неожиданно для себя, вскочила с места, схватила свой рюкзак, покидала в него со стола тетрадь, учебник и пенал, и пересела от Смирновой к этой девочке. Та и ухом не повела.
Нескоро - не один и не два урока прошло - мы перекинулись друг с другом первыми репликами. Я не торопилась рассказывать о себе Неле (так звали эту девочку) и ни о чём не расспрашивала, не напрягала её.
Лучше сама её изучу. Я ещё никого похожего не встречала.
