Мне очень хотелось заниматься в секции восточных единоборств. Но я знала: мама с Виталиком не потянут ещё и секцию. Они и так уже шесть лет платят за мои занятия музыкой.
В музыкальной школе занимались «элитные» девочки. Они были приветливы, не ругались матом, разговаривали тихо и вежливо, как Карапетян. Украшением их головок были не каскады, не химические завитки и не «взрывы на макаронной фабрике», а французские косы. Они носили джинсовые комбезы, вязаные платья, джемпера с рукавом «летучая мышь» и юбки-« ламбады». Это были юные модницы, а не «потасканные шмары», как мама называла девиц вроде Карминской и Агафоновой. Шмары не учились музыке, не ходили на ушу. Они нюхали клей в подвалах и клянчили жвачку у иностранцев на Невском и в Петродворце. А у меня был «культурный досуг, формирующий эстетическое чувство».
Мама сама мечтала когда-то играть на пианино, поэтому отдала меня в музыкальную школу. И даже уяснив через какое-то время, что музыкантшей её дочери не быть, мама не сдалась, продолжала платить за обучение, за формирование «эстетического чувства». В обычной школе оно бы у меня точно не сформировалось.
Однажды класс задумал прогулять географию. Комариная угрожала контрольной, но никто не подготовился. Никто, включая нас с Трифоновой.
Две трети шестого «В» учились на двойки и тройки, так что лишняя «пара» по географии им бы не навредила. На беду Комариной, идея с прогулом пришла в головы трём лучшим ученицам, которые тоже почему-то не подготовились к контрольной. В ту пору классным «государственным строем» был «матриархат», как хлёстко подметила приезжая девочка, проучившаяся с нами месяц и покинувшая эту школу, вероятно, с огромным облегчением.
В общем, прогул инициировали отличники. Остальное стадо было радо.
Только мы с Трифоновой наотрез отказались прогуливать. Нас загнали в туалет для девочек, заперли на швабру и велели «подумать».
- Тут и думать нечего. Очередная «пара», ха! - сказала Трифонова. -Переживём. Главное - не поддаться.
- Я тоже так считаю, - кивнула я. - Но ведь если мы придём на урок вдвоём, контрольной не будет! Комариная не станет её проводить. Или поставит нам хотя бы по троечке, из благодарности...
- Ты ничего не поняла, - возразила Трифонова, - если мы пойдём на урок, эти зубрилки тоже пойдут. Они же трусливые, готовы прогулять только всем кагалом. А раз пойдут они, то их прихлебатели - тоже. Все пойдут!
- То есть мы победим всех? - обрадовалась я.
Трифонова самодовольно кивнула.
В дверь просунулась Агафонова:
- Мля, нескромный вопрос - что вы там делаете? Подумали две минуты, поняли, как надо, - и на выход...
- Иди в жопу, - неласково отозвалась Трифонова.
- И швабру убери, - потребовала я. - А то нам на урок пора.
Били нас тут же, в туалете. Трифонова не успела применить ни один из своих «академических приёмчиков», поскольку лишилась очков и была дезориентирована. Я после крепкого удара под дых чуть сознание не потеряла.
Мы всё ещё валялись на полу, когда в туалет влетела завучиха, похожая на маленькую свирепую обезьяну. Следом вошла Комариная, за ней - наши отличницы Крутыш и Линд. Вид у них был так себе: растерянные, подавленные. За их спинами маячили прочие.
- Встать, симулянтки! - завопила завучиха. - Всему классу двойки по географии и поведению! Родителей в школу! Созвать педсовет!
Тут Комариная подала голос:
- Прежде всего надо разобраться, почему эти девочки лежат на полу.
- Они не виноваты, их силой пытались увести с урока, - мрачно созналась Крутыш.
- Это всё мы, простите нас, - подхватила Линд.
- Разберёмся! - рявкнула завучиха и вышла.
Комариная, кряхтя, нагнулась и потянула меня за руку:
- Каткова, вставай, простудишься. И ты, Трифонова, - она склонилась над Нелькой, - не лежи на цементе. У тебя же почки, твоя бабушка рассказывала...
Я посмотрела на Нельку: опухшая, без очков, она выглядела подслеповатой мышью. Мы приподнялись, сели, потом встали. Нелька держалась за меня, я - за жёсткую руку Комариной. Кое-как обмахнув жёваные школьные формы, вышли из туалета: мы - впереди, Комариная и девочки - следом. Я незаметно поддерживала за локоть Нельку: без очков ей двух шагов не пройти.
В коридоре собралась толпа. Ни на кого не глядя, мы прошествовали мимо понурых одноклассников, расступившихся перед нами, и первыми зашли в кабинет географии.
После истории с несостоявшимся прогулом меня перестали задирать. «Жёсткая прописка» завершилась. Теперь классные активистки запросто обращались ко мне, предлагая поучаствовать в подготовке праздника, нарисовать стенгазету или сочинить поздравительный стишок учителю. Кроме того, Карминская, которой надоела недалёкая и грубая Агафонова, вдруг возжелала дружить со мной. Какое-то время, мучимая чувством вины, я разрывалась между нею и Трифоновой, пока, наконец, не перебралась за парту к Карминской.
Моя новая подруга была белокура и миловидна, её голосок был нежен, и меня привечала её молодая красивая мама. Лишь только растаял снег, мы с Карминской и Лутошиным начали шастать на железную дорогу, и таскались туда, пока недотёпа Лутошин не схлопотал привод в милицию.
