Когда потеплело, ездили в парк 30-летия ВЛКСМ, загорали и купались в пруду. Помню, как меня удивил дешёвый сатиновый купальник Карминской, - у меня и то был югославский.
Мы бродили по городу, поедали эскимо в жёлтой маргариновой глазури, катались «зайцами» на трамвае, а потом удирали от контролёра. Случайно оказавшись в ДК им. Горького и побегав по его коридорам, потом стали ходить туда якобы ради посещения читального зала библиотеки, а на самом деле - побеситься и подразнить злобную уборщицу, которая прогнала нас из туалета. Уборщица стала космическим пиратом, который препятствовал освобождению планеты Монтелулы... Карминская, кстати, прочла мою секретную тетрадку - ту самую, с фантастической повестью, - и признала, что пишу я «ваще-то ничё».
Тем же летом Карминская уехала отдыхать к бабушке в деревню, где напрочь забыла обо мне. Очарование существом, далёким от её бытия и сознания, растворилось на танцульках в клубе - модернизированной деревенской конюшне, набитой потными телами, извивавшимися впритирку друг к другу под «Полуночную птицу» Бутусова и «In the Army Now» Status Quo.
В школу Карминская явилась вальяжной. Мне она едва кивнула, а на уроке села с лидершей блатных Ласкиной. А я вернулась к Трифоновой.
Если Нелька и обрадовалась моему возвращению, то она этого не показала. Никаких выяснений отношений, слов извинений и прощения. Как у Визбора: «уходишь - счастливо, приходишь - привет». Дружба возобновилась безо всяких условий, без какого-либо испытательного срока.
Меня это устраивало.
- Как ты думаешь, Танька, заметит он или не заметит? - канючливо выспрашивала Нелька, дёргая меня за рукав.
Я отмахивалась, ускоряя шаги. Почём я знаю, заметит ли практикант Димон, преподававший у нас алгебру и геометрию, что мы подпилили ножку его стула, которая теперь держится на соплях! Главное - чтобы никто не увидел нас, торопливо выходивших из кабинета математики перед тем, как его заперли на проветривание. Если всё же видели - нам хана.
Представилась картина: всклокоченный Димон, размахивающий ножкой от стула, ковыляет по коридору, а справа и слева от него семенят директор и завучиха, чем-то похожие, обезьяноподобные (странно, что не муж и жена). Вдруг троица останавливается и тычет в нас пальцами, выкрикивая на разные лады: «Вот они! Догнать! Схватить!»
- Не знаю, отстань!
- Ладно... После перемены выясним, - вздохнула Нелька. Чувствовалось, что она попросту не может переключиться на что-либо другое.
После большой перемены мы, перекусившие в буфете, вошли в класс и заняли свои места. В проходе Хрынзин и Лутошин лупили друг друга линейками. Шошулин рисовал на доске голую женщину. Всё как всегда.
Вот в коридоре послышались торопливые шаги (уже все учителя давно в кабинетах, только наш где-то шлындрает). Шошулин, быстро затерев ладонью художества, потрусил к себе на галёрку.
Димон, лохматый и ошалевший (обычное его состояние) ворвался в класс, даже не взглянув на вяло сползших с мест учеников, швырнул на стол портфель с перемотанной изолентой ручкой, рывком отодвинул стул, занёс над ним тощую задницу и...
Страшный грохот, похожий на взрыв, сменившийся не менее страшной тишиной, рванул наши трепещущие сердечки куда-то вниз. Димон валялся под столом, а над учительским местом горделиво торчали тощие волосатые ноги в задранных брюках, в старых кроссовках и в разных носках, один из которых оказался красным.
Класс надрывался от хохота, переходящего в визг, и только мы с Нелькой стояли молча, с невинным видом, как будто ничего особенного не происходило.
- Не понимаю, - пробормотала Нелька, когда мы понуро вышли из кабинета директора, - как нас вычислили?
- А вот так! - злобно рявкнула я. - Как у Козьмы Пруткова узнали про опоздание двух генералов!
- Каких ещё генералов? - уныло пробасила Трифонова.
- Два генерала опаздывали на службу и боялись, что их посадят на гауптвахту, поэтому Иванов назвался Петровым, а Петров - Ивановым. Каково же было их удивление, когда их всё равно посадили на гауптвахту.
- К чему это вообще?
- К тому! Как будто трудно догадаться, что это мы! Все реготали, а мы нет.
- Что же теперь будет?
- Родителей в школу, наверное, вызовут, - вздохнув, сказала я.
- Ладно, валим отсюда, - приняла решение Трифонова. - Один урок остался, опять у Димона... Пошли гулять по крышам.
Нам повезло: дворник забыл запереть дверь, и мы пробрались на чердак, пахнущий сыростью, кошками, нехитрыми молодёжными тайнами. Вылезли через оконце на крышу. Подошли к самому краю. Посмотрели вниз.
- Как ты думаешь, страшно отсюда лететь? - тихо проговорила Трифонова. - Или прикольно?
Ага, как Башлачёв. По телевизору была передача. Спасибочки.
Лететь со страшной высоты, раскинув руки, а потом валяться на тротуаре окровавленным комом, подломанной грудой костей...
- Нет, не прикольно, - так же тихо ответила я.
- Значит, слабо тебе, да? - Нелька улыбнулась страшной улыбкой.
- Что - слабо?
