Однажды дикарь Шошулин на уроке химии довёл до слёз толстенькую Ошкарину. Шошулин нашёптывал ей на ухо непристойности, а потом отобрал рабочую тетрадь и нарисовал там мерзкие картинки. Не выдержав унижений, Ошкарина вскочила с места, не спрашиваясь, промчалась мимо учительницы, выбежала из класса и грохнула за собой дверью. Все застыли: химия - не география, а Валентная - не Комариная. Никто и предположить не мог, что теперь последует. Ведь Шошулин прессовал Ошкарину втихую, а её протест был шумным... Набычившись, мы смотрели на Валентную, и Шошулин тоже.
А химичка негромко произнесла:
- Шошулин, ты - такой подонок, что дальше ехать некуда.
Наступившая тишина была зловещей. Мне даже страшно стало за Валентную: Шошулин, такое впечатление, мог и ножичком пырнуть! Но он словно окаменел, только лицо у него стало какое-то... обгадившееся, что ли.
- Ну а вы, - Валентная обвела глазами класс, - чего сидите? Не заступились за товарища, не накостыляли этому уроду! Стыдоба.
Это она перегнула палку. «Накостылять» Шошулину? Кому-то жизнь не дорога?
За слабых у нас вообще не заступались. Да что там, даже какой-никакой групповой структуры в классе не было. Пацаны, кроме Шошулина, у нас были серые, по-мышиному суетливые и такие же трусливые. Выделялись три-четыре девочки, лидировавшие в учёбе. Между собой они практически не сообщались, классным отребьям противостоять не пробовали. Им это было не надо. У каждой лидерши имелась подружка, невзрачная и преданная. Вот и весь «костяк».
Впрочем, можно ли назвать лидером того, кто сам по себе? Лидера выдвигает коллектив, как бы казённо это ни прозвучало. О чём говорить, когда нет групповой иерархии, нет первых и вторых, нет середнячков, нет отсталых, нет «пятой колонны», наконец? Есть просто какая-то куча.
Так что у моей Трифоновой не было шансов стать антилидером (о чём она, не скрывая, мечтала): как оно возможно в отсутствие лидера? Кому противостоять, с кем биться за власть?
В какой-то момент Нелька решила для себя: со всеми. И против всех.
Не предвидела она только, что у неё появится подруга. И никто этого не предвидел. Я уж точно меньше других.
- Трифонова, - благодушно произнёс Котатиныч (в этот день он вообще был удивительно кротким, весь урок улыбался чему-то), - чего это ты сегодня размалевалась, как индеец?
- Если я - индеец, то вы, Александр Константинович, мексиканец, - ответствовала Трифонова.
- Позубоскаль мне тут! (Котатиныч не знал, какой Трифонова сделала ему комплимент.) Так, урок закончен - выметайтесь отсюда! У вас химия теперь в другом кабинете, помните?
Да, точно, в новом месте. И у нового препода-мужика.
Химик был немолод, худ, очкаст. Говорил он сухо, голоса никогда не повышал. Объяснял всё внятно; даже я, наконец, углядела в химии какую-то логику. С нами держался вполне уважительно, раздражения ни у кого не вызывал.
И вот мы зашли в кабинет химии и стали рассаживаться по местам, и вдруг кто-то - тот, кто глянул на классную доску первым, - охнул. И все посмотрели туда, и дружный возглас вырвался у класса... а следом -тишина. Онемели.
На доске был изображён огромный, метр на полтора, атрибут мужской силы и доблести. Притом в разрезе, с указанием составляющих и комплектующих. Надписи были сделаны на латыни. А сверху - название рисунка. Из двух слов, крупными буквами и с двумя заглавными «Х». Название поясняло, что на рисунке изображён детородный орган химика.
Почему я тут же не выбежала к доске, не схватила тряпку и не стёрла это наглядное пособие для будущих медиков? Почему этого не сделал никто? Видимо, по той же причине, что и я: было стыдно и страшно. Вдруг сейчас войдёт химик и увидит, что я стою у доски, на которой - это.
И химик вошёл. Он сдержанно кивнул нам. Мы встали с мест. Он подошёл к своему столу, положил папку, обернулся. Нам оставалось лишь наблюдать, как багровеют у него уши...
Наконец, химик засуетился, схватил тряпку, и, даже не намочив её (хотя в кабинете химии, как и положено, были кран с водой и раковина), принялся суетливыми движениями стирать (затирать, поскольку тряпка была сухой) этот ужас. Несколько раз ронял он тряпку. Потом повернулся к классу, дёрнул головой, уронил очки с носа, неожиданно ловко перехватил их левой рукой и отрывисто проговорил:
- С-стыдитесь, г-господа!
И, повернувшись, неуклюже, как деревянный, вышел из класса.
После ухода химика народ разволновался, загудел. Худосочный Хрынзин подскочил к доске, подобрал на полу оброненную тряпку, тщательно намочил её и вытер доску.
- Какая мерзость. Какие твари! - услышала я рядом резкий голос. И не сразу поняла, что это Трифонова: голос был её, а интонации - нет.
- Вот уроды! И ведь кто-то из старшеклассников намалевал, а подумают на нас... Мы и слов таких не знаем... - переговаривались ребята.
