И тут стало ясно, что грядёт перелом. Стая подранков, которой только что были наши парни, постепенно преображается: из неё выделяются молодые волки. Скоро, глядишь, матриархат как строй рухнет в нашем классе .
К доске вышли четыре отличницы с учебниками в руках. Они стали решать примеры, а класс дисциплинированно списывал.
- У меня рука болит, - пожаловалась Трифонова. - Я не рассчитана на такой марафон. Я - инвалид. Во! - она сунула мне под нос тонкую правую руку.
На изгибе запястья остро выпирала шишка.
- Что это? - поморщилась я.
- Болотная косточка. Мне её вырезать будут. Это всё из-за учёбы проклятой, - пожаловалась Нелька, и я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться в трагический момент.
В конце урока пришёл плюгавый практикант и проверил наши тетради.
Так же протекали уроки геометрии. Уже и мне пришлось постоять у доски, и Хрынзину с Ошкариной... Почти всем, кроме Трифоновой и Шошулина, конечно.
Самое страшное то, что историк, по-видимому, тоже поддался общим настроениям, витавшим в учительской и объединившим педагогов против нашего класса. Эн Вэ теперь был строг и сух, на уроках говорил исключительно «по теме», не зубоскалил и не подшучивал над развязными ученицами. А как прежде был языкаст! Даже саму Ласкину, игриво бросившую: «Я такая темпераментная, что мне трудно высидеть урок», - отбрил: «Аллочка, ваш темперамент - это проблема вашего будущего мужа, но, надеюсь, не моя».
Я болезненно переживала отчуждение историка. Трифоновой было пофиг. Эн Вэ не походил на индейца либо мексиканца. В нём было что-то от Чарльза Бронсона: грубая мужественность, простоватость, неявное благородство. В общем, совсем не в Нелькином вкусе.
Наступил тревожный понедельник. Утром у доски собралась группа девочек. В центре - нахохленная Ласкина. Группа посовещалась и, подталкивая Ласкину перед собой, направилась к двери.
- Странная делегация прошествовала в учительскую, - прокомментировала запыхавшаяся Трифонова, плюхаясь рядом со мной. - Сплошь отличницы, и эта гопница с ними, только пришибленная какая-то.
Вскоре «делегация» вернулась. Ласкина была мрачна. Все расселись на свои места. Через несколько минут вошел Котатиныч и преспокойно начал проводить урок.
Поначалу в классе висело отчуждение, но за неделю или две оно рассосалось. Мы простили Котатиныча, а он - нас.
К тому моменту с химиком уже всё утряслось. Подошли после урока, извинились, объяснили, что никто из нас в принципе не имел возможности оставить на доске те художества. Что мы просто растерялись, увидев их... Химик был нормальный мужик. Он понял.
Прокатилась школьная реформа 1988-го года, и мы «прыгнули через класс». Вроде стали старше всего на год, но окончили седьмой класс - и, глядишь, в девятом! И учиться нам теперь предстояло одиннадцать лет.
А вот Кобылицер, как и его одноклассники, покинул школу после десятого класса. Как сложилась его дальнейшая судьба, понятия не имею. Наверное, женился на Илоне Крыско; всё к этому шло.
Трифонова, к моему удивлению, не особо грустила. Я уже начинала влюбляться в историка, поэтому недоумевала: как она может спокойно жить, расставшись с любимым? Однако Нелька больше никогда не упоминала о Кобылицере. «С глаз долой, из сердца вон» - это её случай.
Когда мне было четырнадцать, в нашем доме появилась импортная вещь. Моему отчиму, которого я по детской привычке называла «Виталиком», подарили дипломат с кодовым замком. Вручая, важно подчеркнули: «Японский!»
Теперь каждый вечер мы с мамой заставали Виталика с дипломатом на коленях. Он, словно ребёнок, получивший в подарок самосвал с опрокидывающимся кузовом, или кот, увлечённый блестящим шариком на нитке, наслаждался безделушкой - подолгу рассматривал дипломат, щёлкал замками - пока не наигрался и не охладел. Сложил туда импортные блокноты и еженедельники, привезённые из-за границы его братом, гендиректором совместного предприятия, убрал в шкаф и забыл.
Не забыла я. Дипломат магнитом притягивал, побуждая влезать в родительский шкаф и без спроса трогать чужую вещь, вытаскивать, открывать и закрывать. В мечтах я приходила с дипломатом в школу, и у Нельки Трифоновой с её драным, грязным рюкзаком отваливалась челюсть.
Однажды я в очередной раз влезла в дипломат, вытряхнула на диван Виталикины блокнотики и принялась разглядывать кодовую систему. Три колёсика по девять цифр. Сколько там комбинаций? Тридцать? Или больше? Интересно, как устанавливают код? Надо будет спросить у Виталика, когда он пораньше придёт с работы.
Покрутила колёсики туда-сюда; выставила все единицы, потом - двойки, тройки... перемешала ряды цифр. Заскучав, захлопнула дипломат. Раздался тихий щелчок. Я подёргала замки - и похолодела: дипломат был плотно запечатан. Сама того не зная, я нечаянно установила какой-то код, без которого замок теперь не откроется.
В панике принялась набирать и сбрасывать комбинацию за комбинацией... Безуспешно. Катастрофа! Перехватило горло, тягуче заныло за грудиной, а затем в животе; то постепенно разрастался липкий ужас.
