Зимой я переболела пневмонией. Болела долго и тягуче, принимала антибиотики, почти месяц ходила на физиотерапию. Тем не менее, выписали меня в школу почему-то довольно быстро, и большая часть лечения проходила уже на ногах. Порой на уроках сердобольный преподаватель, видя, как меня скручивает приступ кашля, выпускал отхаркаться и попить воды.
Наступила весна. Я вроде поправилась, но здоровье было серьёзно подорвано. И, видимо, не только здоровье физическое, но и душевное, поскольку в голову теперь постоянно лезли мысли о том, что это была лишь прелюдия, и основная болезнь ещё впереди... Предощущение надвигающейся беды теперь меня почти не покидало.
Только ранними, пронизывающими утрами, когда я высовывалась в форточку и смотрела на грохочущие по Автовской грузовые фуры, я ощущала беспричинную, летучую радость. Вместе с воздухом и промышленной копотью в комнату входило что-то, чему не удавалось найти определение. Позже, вспоминая рассветные бодрствования и те состояния, я поняла, что впервые испытывала чувство свободы.
Безосновательной, беспричинной... опьяняющей.
А потом собиралась и ползла в школу - и силы убывали по мере приближения к типовому серому зданию. На уроках я плохо соображала, после занятий мне нигде не хотелось задерживаться. Постоянно тянуло в сон.
Раньше я любила читать, теперь же, наткнувшись в книге на волнующее место, я вскакивала из-за стола и начинала метаться по комнате.
В чём причина? Может, в осложнённой пневмонии, а может, в быстром росте. За год я прибавила двенадцать сантиметров, оставив оторопевших одноклассников где-то внизу, на уровне своего плеча. Мне теперь даже на макушки им плевать не хотелось.
Однажды на уроке истории, пока класс выполнял самостоятельную работу, Эн Вэ подозвал к себе отличниц Крутыш и Линд, и почему-то меня. Он пригласил нас присесть за две последние пустовавшие парты. Я села за последнюю, историк - рядом со мной, Крутыш и Линд разместились впереди, вполоборота к нам. Мы все смотрели на Эн Вэ, и моё сердце стучало, как после пробежки.
- В нашем районе открывается новая школа, - заговорил Эн Вэ. - Ничего подобного в советской образовательной системе ещё не было. Это «первая ласточка» в Союзе. Там будут интересные предметы. Взгляните, - и он выложил на стол мятый листок.
Мы поочерёдно читали, передавая список друг другу. Философия, психология, этика, эстетика... Древнерусский и старославянский языки... Иностранные - английский и финский... Углублённый курс истории и гуманитарных наук...
- Меня пригласили туда преподавать, - я, как в тумане, слушала приглушённый баритон и плыла... - Я согласился. Буду рад в следующем учебном году увидеть там своих лучших учениц.
Лучших! И меня в их числе?!
- Но вам придётся пройти собеседование, - добавил историк.
Не вопрос! Я пройду всё, что угодно, лишь бы только сидеть в классе и преданно смотреть в сторону учительского стола, за которым - он.
- А, знаю, - жирным благодушным голосом отозвалась Крутыш, - эта школа - гимназия. Писали, что их возрождают.
- Вот видите - и не обманули!
Прозвенел звонок. Отличницы, смеясь, вставали, прощались с историком, выходили из класса. Я сидела, как пришибленная.
Впрочем, я и была пришиблена - счастьем!
Его рука опустилась на моё плечо.
- Танечка, - проговорил предмет моего обожания, улыбаясь -персонально мне! - Главное, будьте в себе уверены. Конечно, конкурс большой. Сбегутся все отличники - и не только Кировского района, но и Ленинграда...
Он сказал - «Ленинграда», хотя мы все уже несколько месяцев жили в Санкт-Петербурге.
- Я попытаюсь, - проговорила я; голос сорвался.
- Вот и хорошо. Попытка - не пытка, - он легонько пожал мою руку и, неожиданно резво поднявшись с места, быстро вышел из класса.
Я сидела ещё минут пять, и со стороны, наверное, выглядела ленивой пофигисткой. Но моё сердце просто выпрыгивало из груди, встать же я не могла из-за слабости в ногах.
Может, он испытывает ко мне особенные чувства? По крайней мере, понимает, что ещё два года (в новой школе, под его крылышком) - и я вырасту...
- Извлеки из этого максимум выгоды, - посоветовала Трифонова, с которой я поделилась своей новостью. - Бери быка за рога.
Как подступиться к «быку», Нелька не уточнила.
На майские праздники Котатиныч повёз нас в Красное село, к мемориалу, почтить память и возложить венок. Ехали в электричке. Когда садились на станции «Броневая», в груди что-то сжалось. Два года назад я с Карминской и Лутошиным атаковала здесь товарные поезда... Далёкое детство! С Карминской мы теперь почти не общаемся, но я знаю, что она заканчивает год и уходит в педучилище. А Лутошина давно специальная комиссия отправила в школу для детей с задержкой развития.
- Александр Константинович! - тараторила Трифонова. - А вы знаете, что Таня переходит в новую школу?
- Я очень рад, - отозвался Котатиныч.
И, повернувшись ко мне, сделав страшную гримасу, добавил:
- Таня, беги без оглядки от Трифоновой! Я бы сам сбежал, если бы мог.
Трифонова осклабилась, довольная:
- А что вам мешает?
- Чувство долга, - с достоинством произнёс Котатиныч.
Кто-то фыркнул.
