Мы пролезли и оказались в тесной, затхлой комнатке. Вот так «вилла»: стены затянуты паутиной, пол от налипшей грязи кажется земляным. На полу - большой матрац, на стене - навесной шкафчик, и больше никакой мебели, только жестяная печка с маленькой дверцей.
- Отдыхаем! - скомандовала Трифонова. И, блаженно закатив глаза, плюхнулась на матрас...
В шкафчике обнаружились какие-то подозрительные макаронные изделия, похожий на махорку чай в растрёпанной пачке, спички, соль и сахар. Несколько оловянных кружек, котелок, миски, ложки. Когда-то хибарка была обитаемой.
- Живём! - подвела итог нашему везению Трифонова. - Сейчас макароны сварим, водички закипятим, чайку попьем. Ты брала с собой съестное что-нибудь?
- У меня есть бутерброды с сыром, - сообщила я.
Трифонова фыркнула. Бабушка всегда пихала ей с собой на прогулку именно бутерброды с «Российским» сыром, и потом Нелька басовито уговаривала меня: «Таня, ну съешь бутерброд с сыром, а! Я уже видеть его не могу»... Однако сейчас Нелька не стала отказываться от бутерброда, а в её рюкзаке обнаружились пачка печенья и два варёных яйца.
- Давай воды принесём, - предложила я. - Вёдра снаружи валялись, вымоем их. Здесь есть вода поблизости?
- Да, озеро рядом. Пошли!
Водоём, который Трифонова назвала «озером», был больше похож на пруд, заросший осокой и сплошь затянутый плёнкой ряски. Чтобы добраться до воды, нам пришлось снять брюки и чуть не по самые трусы войти в илистую воду. Мы наполнили вёдра, перед этим тщательно прополоскав их, а потом постояли минут десять на берегу, дожидаясь, пока просохнут ноги и можно будет одеться.
Садилось солнце, по пруду шла сетчатая рябь. Холодило ноги, покрытые гусиной кожей. Противно пищали комары - совсем не городские, ядовитые и злобные, и я уже прихлопнула на себе нескольких, размазав собственную кровь и расчесав укусы до вздувшихся бугорков.
- Смотри, Нелька! У меня волоски на ногах почему-то оранжевого цвета, - толкнула я Трифонову.
Она посмотрела и скривилась:
- Тьфу ты! Нашла чего показывать. Это ил тебя покрасил.
И, не удержавшись, похвастала:
- У меня вообще на теле ни единого волоска! Кожа, как мрамор.
У Трифоновой действительно была тонкая, белоснежная кожа, на ней хорошо проступали синие ниточки вен. Голубая кровь...
Мы вернулись на «виллу». Растопили печку - Трифонова отлично с этим справилась. Сварили макароны, приготовили крепкий чай. Съели всё: и «бесхозные» макароны, и свои небольшие запасы. У меня зудели ноги, и я беспрестанно лезла в брюки и расчесывала укусы, на месте которых уже образовались маленькие твёрдые шишечки.
Мы валялись на матрасе, совершенно забыв о том, что пора уже двигать на вечернюю электричку. Если не считать противной почесухи, в эти минуты я была полностью счастлива.
- Знаешь, Танька, - вдруг подала голос Трифонова, - когда ты уйдёшь в другую школу, мы, наверное, расстанемся.
- С чего бы? - я повернулась к ней.
Нелькин профиль в полутьме комнатушки был твёрд и резок, и казался не девичьим, а мужским. Она и сама напоминала индейца -вот откуда, наверное, такая к ним любовь. Это же родство на ментальном уровне!
- Ну, мне одна дорога - на второй год...
Трифонова покривила рот, и, глядя в потолок, закончила:
- Эн Вэ был прав: перспективы у нас с тобой разные.
Я не нашлась, что ответить, и потому промолчала.
Повалялись ещё минут десять.
- Ладно, подъём, - сказала Трифонова, садясь и поправляя косицу. -Поехали!
Она уже стояла у окна, потягиваясь - отдохнувшая, наглая:
- Будешь ещё вспоминать, какой я нам устроила дачный день! Ну, вперёд!
- Сейчас, приберусь немного, - отозвалась я. - Ведро воды осталось, посуду вымою. И пол грязный...
- Пофиг. Оно тебе надо?
- Ну как же. Ведь это теперь - наш штаб? И наш лучший дачный день...
Когда я домывала пол, с улицы донеслись крики и звуки ругани. Высунувшись в окно, чтобы выплеснуть наружу грязную воду, я увидела, что Трифонова у калитки ругается с тучной, неопрятной старухой.
- Я тебя спрашиваю, куды ты лезешь? Тебе хто дозволил? Куды ты мои вёдры дела? - орала старуха.
- Отвали, жирная корова, чего прицепилась, - огрызалась Трифонова, а сама отступала потихоньку к хибарке, заслоняя окно и меня, торчащую в окне, от дотошного взгляда старухи.
Я решила вмешаться.
- Что случилось? - спросила я и, подтянувшись на руках, выпрыгнула из окна наружу. - Это ваши вёдра?
Увидев меня, старуха раззявила рот и вроде как потеряла дар речи.
Правда, ненадолго.
- А ты хто такая? - заверещала она, протискиваясь в калитку и направляясь ко мне. - Куды это ты влезла?
Я оглянулась. Удирать было некуда. Старуха приближалась, сжимая перед лицом кулачки и тряся ими, и голосила:
- Я тебя спрашиваю, што ты делаешь в моём доме? Моё тут усё, моё - и вёдры мои, и дача!
- Как... ваша дача? - пробормотала я. - Нелька?..
Я посмотрела на Трифонову. Она за спиной у бабки закатывала глаза и делала мне какие-то знаки. Но я, прижатая к стене фанерной будки, уже не могла отвертеться от надвигавшейся на меня старухи.
