Сколупнула пузырек, другой... Они лопались, оставляя маленькие кровоточащие ранки с приподнятыми краями. Надо сказать родителям, подумала я. И представила, как мама и Виталик, склонившись надо мной, бледнеют, меняются в лице... Нет, нельзя этого допустить.
Я прошла в ванную и хорошенько вымыла ноги с детским мылом. Ранки щипало, но я с яростью тёрла их мочалкой, пока не начали гореть ноги и не лопнули все пузырьки, до единого. Нашла в навесном шкафчике йод, стерильные салфетки и трубчатые бинты. Обильно, на совесть, залила ранки йодом, приложила к ним салфетки и, как могла, закрепила бинтами.
Ноги горели, будто их полили кислотой. Такой химический пожар непременно уничтожит инфекцию! Главное - нагноения не будет. А боль придётся потерпеть. Довольная, чувствуя себя героем, с повышенной температурой я стала собираться в школу.
Экзамен был сдан на четыре. Приближался следующий. Теперь после занятий в школе я сразу шла домой. Преподы накидали заданий по всем предметам, опять же - подготовка к экзамену...
Но дело было не только в этом. У меня сильно болели ноги. Они теперь ещё и распухли, отекли. Дёргающая боль где-нибудь в икре не давала сосредоточиться на учёбе весь день. С большим трудом доходила я от школы до дома и обратно, в душе проклиная и поездку в Можайскую, и комаров, и купание в сомнительном озере, экологически нечистом, наверняка радиоактивном. А Трифонова каждый день уговаривала «побеситься» (так она называла наши прогулки и была, в общем, недалека от истины) и злилась, что я уклоняюсь от приглашений.
- Смотрите, - сказала однажды Смирнова, когда мы с девчонками торчали в рекреации перед началом урока, - у Таньки глаза пожелтели.
Девочки придвинулись и принялись разглядывать мои глаза.
- Ну и что? У детей иногда они меняются, - попробовала отшутиться я.
- Изменение цвета глаз - первый признак болезни, - авторитетно заметила Крутыш.
Накануне экзамена по классу фортепьяно была репетиция. Елизавета Сергеевна и мы с Фроловой, единственные её ученицы-выпускницы, готовились к решающему бою. Елизавета порхала вокруг нас, сидящих за роялем, её руки в воздухе повторяли движения на клавиатуре. На лице педагога читались страсть и острое страдание человека талантливого, увлечённого, окружённого равнодушными посредственностями, безмерно одинокого.
Сначала оттарабанила я, потом Фролова. Сидя за роялем, я думала только об одном: когда же, наконец, смогу всласть почесаться? Страшно зудели ноги, хоть я их и намазала вместо йода жирной мазью: прочла на этикетке, что она от кожного зуда. Потом я слушала Прокофьева в исполнении Фроловой и вспоминала, как на одном из родительских собраний моя мама яростно обрушилась на фроловскую мать. Та заявила, что мы, музыкальные дети, должны ощущать свою избранность и ответственность. «...Потому что нельзя быть плохим музыкантом. Можно быть плохим каменщиком, поваром, водопроводчиком. Плохим инженером, в конце концов. Но плохим музыкантом - нет!» Мама встала с места и гневно крикнула: «Как вы можете такое говорить? Это вы - плохой инженер!»
Наконец, занятия кончились, и мы с Фроловой спустились в гардероб. Нам преградила дорогу старуха-уборщица и, показав двоих новорождённых котят - слепых, с торчащими пуповинами, - мрачно произнесла:
- Кошка сдохла. Одного-то я себе оставлю, но второго, так и знайте, утоплю! У меня своих котов четверо...
Тут старуха заметила, что я смотрю на неё, взволнованная услышанным, и, быстро сунув мне в руку мокрый дрожащий комок, заявила:
- А то, знаш, сама топи! Пусть на твоей совести будет.
И удалилась, шаркая тапками.
Мы с Фроловой, передавая друг другу неожиданный подарок, кинулись к автомату - звонить родителям, выпрашивать разрешение принести домой котёнка. Фроловой категорически запретили. У меня никто не подошёл к телефону... Значит, никто и не запрещал! Я завернула котёнка в куртку и понесла домой.
Мама, увидев меня с котёнком в руках, онемела. К сожалению, ненадолго.
- Тебе своих болячек мало - ещё и кота больного принесла? Кто за ним ухаживать будет? Я, что ли? Ах, ты? У тебя завтра экзамен, двоечница. Куда ты его положила, дай сюда! Иди ко мне, мой маленький. Видишь, как она тебя не любит. Что пищишь - маму ищешь, сисю ищешь? Не мама, не сися. Ничего, сейчас я тебя из пипетки покормлю.
Мама свирепо прогнала меня и сама занялась котёнком.
Когда с работы вернулся Виталик, я готовилась к экзамену, тарабанила свои пьесы. Котёнок тихо спал на кухне в коробке из-под обуви, накормленный и убаюканный.
- Вот, полюбуйся, - сказала мама и показала Виталику малыша, закутанного в два пуховых платка.
- Ой! - умилился Виталик крошечному созданию. - Он что, у нас останется?
И, развернув платок, пощекотал котёнку раздутое пузико.
Котёнок проснулся и на одной ноте запищал:
- Пи! Пи! Пи! Пи! Пи!
- Он что, у нас останется? - испуганно переспросил Виталик.
