Наступила тяжёлая ночь. Котёнок орал. Родители поочередно врывались ко мне в комнату и пилили: им рано на работу, они устают, они пашут. В моей голове бился в конвульсиях Гершвин, потом заиграл вальс Эшпая, а под утро и вовсе галиматья: «Почему так упорно растёт борода»... Одна и та же фраза из услышанной где-то песенки прокручивалась вновь и вновь.
Тягуче ныли и нестерпимо чесались ноги.
Мама так и не легла спать. Она кормила котёнка из пипетки, грела феном, укачивала на руках и приглушённо ругала меня. Похрапывания Виталика послышались ближе к утру...
Явившись в школу, я сразу подошла к толстенькой Ошкариной, известной «кошатнице», чтобы посоветоваться - как быть с котёнком.
- Плохи дела, - выслушав, сказала Ошкарина. - Новорождённый котёнок без кошки не выживает. Напиши свой адрес, после занятий я к тебе зайду .
Я записала ей адрес на клочке бумаги.
После первого урока мы с Трифоновой сбежали ко мне. Нельке не терпелось взглянуть на котёнка. Да и я не хотела надолго оставлять его без присмотра. Пошли к чёрту уроки и преподы!
- А этот твой котёнок, он очень гадкий, да? - возбуждённо выспрашивала Трифонова. - Они, вообще, лысые рождаются?
- Нет, он хороший, пушистый.
- А как он орёт? Как новорождённые дети или ещё противнее? - не унималась Трифонова.
- Не знаю я, как новорождённые орут.
- А он часто гадит, ссыт? - заранее морщась, доставала Трифонова.
- Да нет... вообще нет, - проговорила я.
И задумалась: что с котёнком не так? Почему Ошкарина уверенно сказала, что без кошки он не выживет?
- Странное какое-то животное, - резюмировала Трифонова. -Возможно, что уже дохлое.
- Нелька, типун тебе на язык! И горлань потише, когда в квартиру войдём: котёнок всю ночь орал, наверняка сейчас спит.
Когда мы вошли на кухню, котёнок и вправду спал в коробке из-под обуви. Трифонова рывком схватила его за шиворот, извлекла из коробки и поднесла к своим подслеповатым глазам. Малыш проснулся и заплакал.
- Нелька, что ты делаешь, - зашипела я. - Оставь его, немедленно положи!
- Сейчас мы будем с ним играть, - не слушая меня, говорила Трифонова. - Давай наденем на него кукольную пижамку и уложим в кукольную кроватку. Где твой пупс - тот, мелкий? Они, кажется, одного роста...
- Трифонова, я не стану надевать на него пижамку, не позволю его мучить. Оставь котёнка в покое, иначе вылетишь отсюда.
- Что такого, если я хочу с ним поиграть? Да заткнись ты, -рявкнула вдруг она так, что котёнок закричал ещё отчаяннее.
- Ой, какие мы нежные, - фыркнула Трифонова, и вдруг почти с размаху бросила котёнка назад в коробку. Благо там были постелены газеты, а под ними - клеёнка и пуховый платок.
- Что ты делаешь, скотина! - закричала я, замахнувшись на неё.
Трифонова, состроив наглую рожу, выставила острые кулачки:
- Ну чё, рискнешь? Я приёмы знаю!
- Очень мне надо с тобой, дурой, драться.
Я взяла котёнка на руки и стала его укачивать. Морщась, как обиженный ребёнок, малыш тыкался в мои руки мокрым носиком.
Подогрев в ковшике молоко, я взяла пипетку, и, не глядя в сторону Трифоновой, стала кормить котёнка. Глотая молоко, он дрожал всем тельцем и моргал незрелыми глазёнками.
- Как он противно ест! Какая мерзость! - закричала Трифонова, толкнула меня и попыталась вырвать котёнка. - Его надо придушить, а не возиться с этим уродцем!
- Ну ты и дрянь!
Слёзы были где-то совсем близко. Я тихонько забормотала: «убить, убить, убить»... Это заветное слово всегда помогало, когда хотелось разреветься. Как только мне начинало хотеться убить кого-либо -Агафонову, Шошулина, Тявкающую бочку, - слёзы высыхали.
Так же, когда в неподходящие минуты накатывала беспричинная весёлость, я бормотала про себя: «Я умру, я умру... Мама умрёт... Бабуля умрёт...» И смеяться уже не хотелось, лицо вытягивалось, глаза увлажнялись...
- Что ты там гудишь? - подозрительно спросила Трифонова. - Тоже знаешь какой-то приём?
Я бросила на Нельку испепеляющий взгляд, которому меня учила мама, взяла коробку с котёнком и унесла в свою комнату.
Котёнок, измученный непонятным недугом, тощий, но с вздувшимся животиком, опять задрёмывал или терял сознание, еле заметно подрагивая. Мои ноги саднило и дёргало. От боли и жалости хотелось просто заорать.
На кухне Трифонова бесцеремонно вскрыла банку с маринованными помидорами и огурцами и преспокойно их пожирала.
- Колбаса у тебя есть? - поинтересовалась она.
Я указала на дверь:
- Катись отсюда.
- Разбежалась! Сначала поем.
Я села напротив неё и стала терпеливо ждать, когда эта тварь насытится.
Трифонова встала, порылась в холодильнике, нашла варёную колбасу. Отрезала толстый кусок, отломила горбушку от полбуханки хлеба, соорудила себе бутерброд. Чавкая, не забывала рассуждать:
- Ты Ницше читала? Нет? Ну, и кто после этого начитанный? Мне тренер по ушу дал перепечатку Ницше. Там сказано: хилым и слабым нет места в мире. Если бы я любила живность, завела бы злобного чёрного кота...
Я угрюмо слушала.
- Надо убить этого котёнка, - продолжала Трифонова. - Ты избавишь от страданий и его, и себя.
- Жаль, Трифонова, что твоей маме не дали почитать Ницше, -заметила я.
