Нелька приподняла ниточки бровей, отчего на бледном высоком лбу образовалась гармошка.
- По логике Ницше, тебя тоже нужно убить, - объяснила я. - Ты неразвитая, уродливая девочка. К тому же больная: у тебя почки, да ещё косточка какая-то могильная, - я хлестнула Трифонову по запястью кухонным полотенцем, и она, ойкнув, отдёрнула руку. - Радости от тебя никакой, неприятностей - выше крыши. Поэтому тебя следовало бы убить. Но, - я вздохнула, - мама тебя пожалела...
Наконец-то выговорилась. Какое облегчение! Но, думаете, Трифонова была потрясена, оскорблена? Вот ещё. Сидела и нагло скалилась.
- А-ха-ха, какие инсинуации, - воскликнула она (это слово тоже из моего лексикона). - Ладно, получишь ты завтра, в школе. Сегодня я добрая. Считай, растрогана твоей любовью к этому слепому и тупому котёнку. Такому тупому, что он даже не догадывается элементарно поссать, и умирает, похоже, от этого. Возись с ним на здоровье.
Нелька дожевала бутерброд, сунула в пасть небольшой аккуратный помидорчик и, катая его за щекой, осведомилась:
- У твоей матери есть цикламеновая помада? Мне надо заново накрасить губы.
- Ты не в гостинице, - рассвирепела я.
- Я в гостинице. Горничная, помаду, - велела Трифонова, щёлкнув пальцами.
Я встала, взяла её за загривок, стащила со стула и, подталкивая под зад, поволокла к выходу. Откуда хватило сил? Трифонову так потрясло «восстание», как сама Нелька потом назвала мой поступок, что она позволила вытолкать её из квартиры и спустить с лестницы.
Нелька съехала на пару ступенек - я, отряхивая руки, наблюдала за ней, - поднялась и испуганно затараторила:
- Танька, ты что?
Я вернулась в дом, вынесла, держа на вытянутой руке, её вещи - куртку, рюкзак и ботинки - и швырнула владелице. Потом так же молча вошла в квартиру и заперлась изнутри.
Вечером пришла толстенькая Ошкарина. В руках она держала тетрадь с красивой надписью на обложке: «Наш котёнок». Она сунула тетрадь мне, и я принялась изучать приклеенные вырезки из газет и журналов, аккуратные выписки из тех же источников, фотографии котят. Ошкарина сама выращивала нескольких котов. Кроме того, у неё были хомячки и попугай.
- Ой, - воскликнула Ошкарина, склонившись над коробкой, - какой масенький! Иди ко мне, киса, - и она осторожно вынула котёнка из коробки.
Котёнок надрывно заплакал, как только к нему притронулась пухленькая, мягкая рука. Он извивался и сучил лапками, казавшимися ещё более крошечными из-за раздутого живота.
- Умрёт он у тебя, - серьёзно сказала Ошкарина.
- Неужели его нельзя спасти? - крикнула я. - Посмотри в своей тетрадке! Ведь есть же, наверняка есть какое-нибудь лекарство...
Ошкарина покачала головой:
- У тебя никогда не было котов? Нет? Тогда как тебе объяснить... Котёнок не может даже пописать самостоятельно. Такому крохе нужна мама, которая бы облизывала его и кормила своим молоком - непременно кошачьим. Без кошки котёнку не выжить. Он уже умирает. Ты его не спасёшь...
Тут мне впервые отказали ноги, и я плюхнулась на пол рядом с коробкой и завыла. Я ничем не могла помочь ни котёнку, ни себе. Котёнок будет раздуваться, пока не лопнет. Я буду гнить заживо, пока...
Ошкарина молча стояла и смотрела, как я плачу. Мы никогда не дружили, вообще практически не общались. Я знала, что Ошкарина из «проблемной» семьи, но ей разрешают приносить домой животных, и что она нравится парням, потому что толстенькая. Парни нашего класса были единодушны в том, что «с толстухами веселее». У «жердей» вроде меня шансов понравиться мальчику не было. Я иногда видела Ошкарину после занятий. Оживлённая, принаряженная, она фланировала по дворам в Автово с двумя-тремя пацанами, а те незло подначивали её, угощая уворованными у отцов болгарскими сигаретами.
- Знаешь чего? - сказала вдруг Ошкарина, когда я утихла (у неё получилось: «Знаишь чиво?»). - Я его заберу. У тебя он пропадёт.
Я пробормотала «спасибо». Вдруг стало жалко отдавать котёнка... Он опять затих и только мелко, болезненно трясся. Ошкарина забрала его вместе с коробкой и ушла. На кухонном столе осталась лежать «кошачья» тетрадь. Я открыла наугад и прочитала:
«Это была особенная кошка. Её звали Нелли. Когда Нелли было два года, она вывела семерых котят. Один из них, рыжий полосатый Тимми, стал моим лучшим другом, моим личным котофеем, первым живым существом, которое мне доверили взрослые»...
Положила тетрадь на стол. Ошкарина не подведёт. За котёнка можно быть спокойной. С Нелькой потом разберусь. А вот экзамен...
Чёрт, мне пора уже просто нестись в музыкалку!
В конце мая на несколько дней приехала бабушка. Она жила в Сосновом Бору, куда перебралась из Майкопа - города детства, с которым у меня были связаны самые счастливые воспоминания.
Обычно мы приезжали к бабушке, а не она к нам. Видимо, на этот раз мама попросила бабушку присмотреть за мной. У родителей на заводе проходили какие-то испытания, возвращались домой они ближе к полуночи, а я их «беспокоила».
