Я уступила бабушке свой диван, перебравшись на раскладушку, и ночами мы болтали до двух, до трёх часов. Я пересказывала ей прочитанные книги, делилась событиями своей школьной жизни. Бабушка уже была заочно знакома и с Эн Вэ, и с Котатинычем, и с Нелькой. Рассказала я и о котёнке, и о последнем экзамене в музыкальной школе, который удалось «спихнуть», сдав на четвёрку.
- Какая ты, внученька, целеустремлённая, - хвалила меня бабушка.
- Музыку терпеть не можешь, а школу не бросила, доучилась.
- Надо всё доводить до конца. Так Виталик говорит.
- Повезло тебе с папой, - радовалась бабушка. - Молодец Лидочка, дочка моя - не стала с пьяницей жить, пусть даже аспирантом, а потом и доктором... Не стала! Бросила Эдуарда непутёвого к чертям собачьим, нашла непьющего Виталика...
- Да, - вздыхала я. - Вот мама точно целеустремлённая...
И тут же спрашивала:
- Бабуля, ты на войне в разведку ходила?
- Нет, я раненых перевязывала, - бабушка улыбалась. - Ты же знаешь...
- Ну, ты умеешь тайны хранить? - нетерпеливо трясла я её. И тут же сама отвечала:
- Не умеешь...
- Да ты что? Это я-то? - всплёскивала руками бабушка.
- А кто маме рассказал, что я, когда дипломат сломала, хотела с балкона броситься?
Я вспомнила, как мама кричала: «Ты что, у меня круглая дура? Как язык повернулся сказать такое бабушке? Мы что, изверги? И разве можно из-за какого-то барахла бросаться с балкона?» Лучше бы я не откровенничала с бабушкой.
- А что такого? Повоспитывала её малость. «Вот, - говорю, -запугала, замуштровала ты ребёнка, что она у тебя чуть с балкона не бросилась!» Кто, кроме меня, Лиде правду скажет? Я ей мать!
- Ладно... Но то, что я тебе сейчас скажу, ты - ни единой живой душе!
Бабушкины глаза от любопытства превратились в щёлочки, она придвинулась ко мне и прерывистым шёпотом произнесла:
- Честное пионерское, никому не скажу! Я - твой самый близкий друг! - и поспешно добавила: - Ну, и мама, конечно. Нет лучшего дружка, чем родная матушка.
- Вот маме точно не надо этого знать! Она сразу в школу побежит!
- Говори уж, - потребовала бабушка. Встревожилась, по тону понятно.
- Бабуля, я влюблена, - выпалила я.
Бабушка хитро улыбнулась:
- Небось, самой-то приятно, что уже влюблена-а?..
- Не говори глупости. В моём возрасте это трагедия.
- Ну, если хулиган, то конечно - что хорошего, - нахмурилась бабушка. - Сейчас столько их развелось - с патлами, на мопедах. В Майкопе натерпелась от них!
- Бабуля! Ну что они тебе сделали? Чего ты такого натерпелась?
- А ты как думаешь, - воскликнула бабушка, - не страшно было на первом этаже жить? Каждый вечер ждать, что наркоманы каменюкой в окно зафугасят!
- Ну, теперь ты живёшь на девятом этаже... Нет, я бы не влюбилась в патлатого. Я, если хочешь знать, мальчишек не уважаю.
- Правильно, внучка, - покивала бабушка. - Ну, так кто же тебе по душе?
- Историк...
Бабушка заулыбалась:
- Ой, Танечка! Помню, как у нас весь класс был в географа влюблён. Какой красавец был - статный, высокий... Погиб на войне.
Она вздохнула, наступила пауза. Бабушка сама нарушила её не очень уместным вопросом:
- Так историк ваш вроде женатый?..
- Я ведь не замуж за него собираюсь, - проговорила я с досадой.
Бабушка легонько погладила меня по волосам и произнесла спокойно и деловито-отстранённо:
- А раз так, то люби тайно. Греха большого в этом нет. И будет кому стихи посвящать...
Мы посидели на диване. Я чувствовала себя маленькой девочкой. Даже ковёр над диваном был из моего детства - из Майкопа. Вечер с бабушкой словно вернул меня в то время, когда ничего не тревожило...
- Что ты чешешься всё? - обеспокоенно спросила бабушка. - У вас в классе никого с чесоткой нет? А шелудивых, лишайных?
- Бабуля, ну что ты придумала. Нет у нас никаких «лишайных». Меня комары покусали.
- Ну-ну, смотри.
Какое-то время мы с Трифоновой сидели на уроках молча, не разговаривая друг с другом. На четвёртый день перед тем, как покинуть класс, она подсунула мне записку. Чудовищные каракули были не без труда расшифрованы, и я прочла:
«Таня ест балшое дело. Зайдеош за мной сегодня в пол пятого. Скажу Кубышке, что в школу занимаца к Кататину, а то не пустит. Дохлый катенок не стоит дружбы на веки. Нелли».
Записка была странной. Не так давно Трифонова выказала желание «расстаться», после этого борзела у меня дома. На что она рассчитывала?
Но я была в хорошем настроении, потому что приехала бабушка и потому что мама Ошкариной, к которой я зашла через два дня после экзамена, задорно сообщила: «Пристроили вашего мелкого к кошке-маме седьмым сыном!» Ошкарина не подкачала - котёнок спасён! И историк только что похвалил перед всем классом, недвусмысленно намекнув, что меня с моими способностями ждёт лучшая школа и жизнь.
