– Тебе вправду нравится эта жизнь?
– Она трудна, но в ней немало достоинств.
– И еще больше недостатков. Не хочу всего этого.
– Ну вот опять! Чего ты не хочешь? Денег, признания, славы? Давай проясним раз и навсегда.
Молчу, как провинившаяся школьница, под укоризненным взглядом.
– Давай предположим, что ты уйдешь и что Элайза с радостью тебя отпустит. Чем ты займешься после этого? Может, станешь врачом, ученым, учителем или юристом? Нет, не станешь. У тебя, как и у меня, нет необходимых навыков и знаний. Мы ничего не умеем, кроме как притворяться другими людьми. Ничего, кроме того, чтобы продавать себя как можно дороже на потеху всему миру.
Юристом? Юристом. Я могла бы им стать. Могла бы получить необходимые знания и попытаться, но я пренебрегла возможностью. Пренебрегла ею ради… Ради чего? Я прячу лицо в руках и вздыхаю от осознания того, как глупо и безнадежно упустила возможность стать человеком, который способен что-то изменить. Стать человеком, который что-то значит, а не очередным манекеном в соцсетях.
– Знаю, – продолжает Итан, – это не то, что тебе сейчас нужно, но это единственное, что у тебя есть.
Он быстро поднимается по лестнице и возвращается с серым платьем от Valentino, которое мы выбрали с Брэдом для вечеринки по случаю дня рождения. Итан кидает его рядом со мной на диван.
– Не хочу это говорить, но тебе придется привести себя в порядок. Через полтора часа нам надо быть на презентации.
– Я уже надевала это платье, – бурчу я.
– Оно все еще модное. Одевайся!
Он достает из кармана брюк телефон.
– Что это? – Я смотрю на коробку на столике.
– Что? – Он следует за моим взглядом. – А это… Не знаю, нашел у двери. – Он прижимает телефон к уху. – Элайза, она дома. Все в порядке. Скоро будем!
Он выходит из гостиной, и голос постепенно утихает.
Я подвигаюсь к столику и беру коробку в руки. Долго борюсь с оберткой, прежде чем открываю. Внутри ярко-красный длинный шарф, на одном из концов вышито белыми нитками:
«Иногда единственный способ оценить то, что имеешь, – это узнать, каково без этого».
На дне коробки прячется белая карточка, синими чернилами на ней наскоро выведены буквы с отчетливым наклоном влево. Я не графолог, но, судя по всему, текст написан левшой, причем настолько неаккуратно и мелко, что я чувствую себя египтологом, изучающим иератические[78] письмена третьего столетия до нашей эры.
Я улыбаюсь и прижимаю шарф к груди.
– Так странно, – говорю я, останавливаясь.
Мы с Бэрлоу смотрим на скромный дом моей настоящей семьи. Раньше наш желто-песочный домик с крыльцом, отделанным красными глиняными плитками, казался крохотным и простым, однако все познается в сравнении – их новый дом еще меньше. Он серый, с небольшими окнами и дверцами – дом унылого пряничного человечка. Слишком маленький для семьи. Боюсь, однажды он их раздавит и я не смогу помешать.
– Вы же не обидитесь, если я задам вам личный вопрос? – спрашиваю я, глядя на очередную надпись на футболке Бэрлоу: «Читай книги, а не футболки».
– Только при условии, что ты не обидишься, если я на него не отвечу.
– Почему вы передумали?
– Не скажу.
– «Не скажу», – ответил он и, тяжело вздохнув, закатил глаза, – произношу я таким тоном, словно зачитываю из книги.
– Не закатил, а потупил, и не глаза, а взгляд. Тебе стоит больше читать.
– Кстати, о чтении. На днях прочитала занимательную книгу одного известного писателя.
Он вскидывает брови.
– Его зовут Ричард Бэрлоу.
– Не слыхал о таком. И как?
– Насколько я могу судить, вполне неплохо, но…
– …концовка – отстой?
– Концовка – отстой.
Повисает неловкое молчание.
– Так почему?
Смотрю на него в нетерпеливом ожидании.
– Знаешь, любопытство не грех, но лучше бы тебе его усмирить, а не то я передумаю.
Я хмыкаю и больше не пристаю с вопросами. Мы поднимаемся по лестнице на крыльцо.
– Так как, говоришь, зовут твою сестру? – интересуется он, прежде чем постучать.
– Энн, и она мне не сестра, точнее сестра, но она об этом не знает. Пусть так и будет. Она не должна ни о чем догадаться.
– Сложно, однако.
– Она сильно разочаруется во мне, если узнает правду.
– У нее четвертая стадия рака – ее разочарование будет недолгим.
– Просто… не говорите ей. – Я стучу в двери.
– Пообещай мне кое-что, Пеони.
– Слушаю.
– Не оставляй меня наедине с больным ребенком, ладно?
Я медлю, но все же киваю:
– Обещаю.
Кажется, через секунду он бросит эту затею, но, к счастью, мама открывает дверь, и я облегченно выдыхаю.
– Мисс Прайс, мистер Бэрлоу, здравствуйте, я Лорейн, мама Энн. – Она протягивает Ричарду руку, и он, как ни странно, ее пожимает, хотя я не удивилась бы, если бы он оставил ее неловко висеть в воздухе. – Пожалуйста, проходите.
Бэрлоу пропускает меня вперед и медленно, будто против своей воли, заходит.
– Чем вас угостить? – спрашивает мама.
