– Что ж, тебе повезло, потому что я предпочту не увидеть тебя здесь через пять минут.
Он покидает комнату и уносит с собой незначительные остатки сил и надежды, отчего подкашиваются ноги.
– Похоже, это означает «нет», – говорю я отражению в зеркале и зачем-то пытаюсь растянуть рот в фальшивой улыбке, но она, словно неудачный грим, сползает с лица.
Колени дрожат, когда я поднимаюсь на крыльцо незнакомого дома. После выпитого вчера раскалывается голова, и СМИ активно подливают масла в огонь – таблоиды молниеносно растиражировали фото пьяной Пенни Прайс. Увидев их, фанаты гадали, что случилось, а хейтеры – поливали грязью. Но их слова не имеют никакого значения: что бы они ни сказали, это не ранит и на сотую долю того, как ранит болезнь Энн.
Боб следует за мной, в его руках огромная коробка – подарок для Энн, ради которого пришлось попрощаться с сумкой Chanel и туфлями Gucci, но это того стоило.
Стучу в двери и беспокойно переминаюсь с ноги на ногу. Открывают не сразу. Когда мама появляется в проеме, робко улыбаюсь, видя родные глаза, смотрящие с мудростью и усталостью. Седина в ее волосах заставляет с грустью вспомнить о тех временах, когда она была счастливой и молодой. Я мысленно обнимаю незнакомку, которую когда-то отлично знала.
– Мисс Прайс? – удивляется она.
– Здравствуйте. Я узнала ваш адрес в фонде Бэрлоу. Надеюсь, вы не против?
Она теряется.
– Я привезла кое-что для Энн, – продолжаю я. – Можно нам войти?
– Да, конечно, – говорит она, открывая дверь шире, – проходите.
И мы проходим. От прежнего мира не осталось и следа, но на новом кофейном столике все еще стоит фото в рамке, на нем запечатлены папа, мама и сияющая Энн у входа в Диснейленд. Я помню тот день так, словно он был вчера, хотя на снимке меня больше нет.
– Может, хотите чего-нибудь? Воды или сока?
– Нет, спасибо.
– Энн в спальне. Я предупрежу ее, что вы пришли. Подождите минутку.
Она удаляется наверх, а я осматриваю дом. Боб невозмутим.
– Ей стало немного хуже после вашей встречи, – объясняет мама, вернувшись, – не стоит долго ее мучить, она очень устает, но никогда вам об этом не скажет.
– Не беспокойтесь, я ненадолго.
– Но только вы. – Она мельком смотрит на Боба.
Прежде чем подняться, мама заставляет нас вымыть руки и лицо. Втроем мы поднимаемся на третий этаж. Папы дома нет, однако мама выглядит такой уставшей и грустной, что я не осмеливаюсь приставать к ней с расспросами.
Заглядываю в приоткрытую дверь спальни. Под огромным одеялом Энн кажется совсем маленькой. Когда она видит меня, на бледном, лишенном жизни лице появляется улыбка.
– Пеони, ты не говорила, что придешь. – Ранее звонкий голос теперь едва слышен. – Здравствуйте, – обращается она к Бобу.
– Это Боб, мой водитель. Мы ненадолго, просто принесли тебе кое-что.
Боб молча оставляет коробку, и они с мамой выходят. Я присаживаюсь на корточки и аккуратно развязываю алый атласный бант, которым перевязан подарок. Энн смотрит на меня как на фокусника, словно я вот-вот вытащу из шляпы кролика.
– Что там?
Я достаю «Планету Красной камелии» в красном бархате.
– Это коллекционное издание романов Бэрлоу. Ровно пятьдесят три книги – все, что он когда-либо написал.
Пусть я не могу заставить его прийти, но могу привнести в ее жизнь его часть – лучшую часть.
Я подхожу ближе, присаживаюсь на край кровати и протягиваю ей роман. Тонкие руки, через прозрачную кожу которых просвечивают синие вены, выглядят несколько пугающе на фоне кроваво-красной книги.
– Почему ты это делаешь? – спрашивает она, гладя мягкую обложку.
– Я хотела тебя порадовать, – признаюсь я. – Знаю, ты думаешь, я чокнутая…
– Нет. – Рот растягивается в улыбке. – Я думаю, ты замечательная.
Она открывает книгу и подносит страницы к носу.
– Обожаю запах новых книг.
– Я знаю.
– Эта моя любимая.
– Знаю.
В горле снова стоит ком.
– Мы с мамой собирались погулять, – вдруг говорит Энн.
– Правда?
– Она это так называет. На самом деле это означает открыть окно.
Я открываю окно, а после взглядом исследую комнату. Здесь в отличие от остального дома, мало что изменилось, но что-то все же не то. Раньше комната Энн была одной из самых светлых и солнечных в доме, но теперь ее, как и Энн, медленно, но верно покидает жизнь. Светлые стены приобрели сероватый оттенок, постельное белье в мелких розочках пожелтело и выцвело, на мебели появились сколы и царапины – я не замечала их раньше. Возле окна, рядом со шкафом висит пробковая доска, на которой Энн собирает интересные вырезки и фото. Раньше эта доска была заполнена стихами, цитатами из любимых книг, рисунками и фотографиями, теперь же на ней ничего не осталось, кроме снимков неба. Мне отчаянно хочется верить, что истории про рай правдивы и Энн попадет туда, где всегда спокойно.
– Мне нравится небо, – признается она. По тону я понимаю: она говорит не про облака.
– Почему?
– Там не будет больно.
Я устраиваюсь на краю кровати и беру ее холодную ладонь.
– Я понимаю, что ты боишься, но не нужно… Ты будешь жить так долго, как только возможно. Тебе ведь всего четырнадцать.
