– Меня зовут не Пенни, а Пеони. Пеони с «о» в середине. Я бывшая студентка юридического колледжа, работаю в кофейне уборщицей. Каждый вечер я прихожу домой и смотрю на твою фотографию на обложке Entertainment Weekly. Я мечтаю жить такой же жизнью, как и ты, вместе с тобой, чтобы доказать всем вокруг, что я была права, променяв колледж на погоню за славой. И я все это получаю… Я это получаю, и оказывается, что мне это не нужно. – Я закусываю губу, невидящим взглядом всматриваюсь в пустоту. – Вот тут Крег был прав…
– Парень с фотографий, – припоминает он.
– Что бы ты ни думал, он хороший человек.
– Всем неудачникам приходится быть хорошими людьми.
– Меня окружают сплошные неудачники, но он определенно не один из них.
Он отводит взгляд, почесывая нос.
– Ты все-таки не в себе, – подытоживает он. – У меня тоже порой едет крыша. Давай напьемся – с выпивкой все становится проще.
– Так вот как ты решаешь проблемы? Херовый же у тебя психотерапевт.
– Не жалуюсь.
– Ты не слушаешь меня.
– Как бы трудно мне ни было, я здесь и я слушаю.
– Но не слышишь. Не веришь мне.
Он поднимает руки в примирительном жесте.
– Черт с тобой, Прайс. Допустим, я тебе верю и все так, как ты говоришь. Что я могу изменить?
– Я не прошу тебя ничего менять. Я думала, что, как в романтической комедии, все разрушу и на обломках появится то, что я хотела вернуть.
– Вот незадача. Ты только что заставила собственных родителей и сотню влиятельных людей ненавидеть тебя, чтобы вернуться работать в кофейню уборщицей?
– Думаешь, они меня ненавидят? Значит, я все делаю правильно…
– Видимо, ты очень любишь эту работу.
– Нет, я терпеть ее не могу, – качаю головой я. – Но я очень люблю свою семью.
В его глазах словно зажигаются маленькие огоньки, а потом взрываются, как салют. Он впервые смотрит так, будто верит в то, что я говорю.
– Ты веришь мне?
– Ты не настолько хорошая актриса, чтобы так правдоподобно играть, – заявляет он. – Если так, то тебе нужно возвращаться…
Итан достает из кармана ключи от «Мазерати» и протягивает мне. Я с подозрением смотрю на них, а потом и на него самого.
– Ты же не пытаешься отдать их мне?
– На что еще это похоже? – Он берет мою руку и вкладывает ключи в ладонь. – Не знаю, как ты это сделаешь, но верю, что у тебя получится, ведь у тебя есть то, чего никогда прежде не было у меня…
Я вопросительно смотрю на него.
– Такого замечательного друга, как я, – безрадостно отшучивается он.
Если бы не этот разговор, то Итан Хоуп так и остался бы любовью моей юности и ненавистью зрелости. Однако, глядя в пронзительные и грустные глаза, я понимаю, что любить его – большая ошибка, но и ненавидеть – не меньшая.
– Я очень хочу тебя возненавидеть, но не могу, – признаюсь я. Нет смысла отрицать: расставшись с Итаном, я отрежу от сердца важную часть.
– Странно, у большинства такой проблемы не возникает.
– Итан…
– Иди, – обрывает он, – делай что должна.
– У тебя все будет хорошо, верно? – с надеждой спрашиваю я.
Я понимаю, что это дурацкий вопрос. В фильмах после фразы «Все будет хорошо», как правило, начинаются основные проблемы, а все, что было перед ней, лишь слабое вступление. Но я не могу не спросить. Мне нужно знать, необходимо, чтобы он пообещал, ведь на миг посещает страшная мысль. Мысль о том, что он не переживет сегодняшний день…
– Мы же договорились друг другу не врать, – припоминает он.
– Пообещаешь мне кое-что?
Он вопросительно хмыкает.
– Найди себе дело по душе.
– Я уже. Но все утверждают, что с ним придется завязать.
– Обещай, что не будешь так много пить.
Он медлит с ответом, пряча руки в карманы брюк.
– Как говорил Оскар Уайльд[82], каждый живет так, как хочет, и расплачивается за это сам.
– Ты читал книгу? Говорят, главный герой плохо закончил.
– Знаю. Я прочел до конца, – отвечает он, отводя взгляд. – С каждым днем мне все сильнее хочется стать кем-то другим, кем-то обычным: возвращаться домой в одно и то же время, ужинать, лежать на диване, читать. В тишине. Подальше от всех этих людей…
У двери показывается белый силуэт Стена, за ним семенит Лили.
– Мне очень хотелось бы, чтобы все сложилось иначе, – заключает он, глаза блестят от слез, но он не дает им волю и идет навстречу Прайсам.
Я покидаю дом. Плечи опускаются, словно под грузом чего-то тяжелого. Окидываю вялым взглядом особняк Прайсов, закусываю губу, сглатываю. Взяв себя в руки, сжимаю ключи, сажусь в красную «Мазерати» и даю по газам.
Я прохожу вдоль серых надгробий. Не останавливаюсь и не вглядываюсь в эпитафии. Могила Энн ничем не отличается от других: серое надгробие и выбитая на нем надпись: «Любимой и любящей дочери», которую в день похорон я прочла сотни раз про себя, не осмеливаясь заглянуть матери в глаза. У могилы мирно лежит прощальный подарок – красные камелии от Бэрлоу. Цветы высохли и потемнели. Я присаживаюсь рядом, не прикасаясь к ним.
– Это я. Пеони.
Представляю, как Энн смотрела бы на меня умными глазами.
