– Ненавижу, – подтверждаю я. – Но это ведь и значит быть взрослым: держишь спину ровно, с умным видом произносишь «ставки федерального налога» и принимаешь многозначительный вид.
– Хорошо, – кивает она, а потом поворачивается к Энн и папе. – Я ушла, сегодня надо быть пораньше. – Цокот каблуков слышится до тех пор, пока она не выходит за дверь.
Папа складывает газету и прибавляет громкость радио, где играет песня Аврил Лавин Keep Holding On – одна из самых жизнеутверждающих песен моей жизни.
Папа смотрит на нас с сестрой.
– А ну-ка быстро сели за стол и съели омлет от лучшего шеф-повара в доме, – шутливо произносит он и с чувством выполненного долга добавляет: – Не зря же я встал сегодня на двадцать минут раньше…
Мы с Энн переглядываемся, садимся за стол и уплетаем завтрак за обе щеки. Кухня освещена утренними лучами солнца. Я размякаю в тепле, как ленивый кот. Папа и Энн то и дело отпускают шуточки. Папины глаза сияют. Со щек Энн не сходит здоровый румянец.
Я посмеиваюсь, наблюдая за ними. Я знаю тайну, которую навсегда оставлю при себе. Их непринужденная, по-детски смешливая беседа трогает меня до слез, но я не даю им волю, отчего в горле и в носу нестерпимо печет. Молчу и отстраняюсь. Но при этом чувствую себя частью чего-то бесконечно большого.
Я чувствую себя частью семьи!
Дрожащими руками толкаю тяжелые двери кофейни. Меня чуть не сбивает с ног высоченный мужчина. Он держит в руках купленный кофе с таким видом, будто не знает, как именно сюда попал. Выходя, он что-то бормочет, но слишком тихо – не могу разобрать. Только когда он скрывается за углом, я понимаю: это Сэм, муж Кары, но без бороды.
Вдалеке еле слышно звучит песня Nothing But Thieves. Я не знаю, как она называется, но точно знаю, что это любимая группа Крега:
Останавливаюсь посреди зала и смотрю на Крега. Он закрывает кассовый аппарат. Мой рот невольно расплывается в улыбке. Крег поднимает взгляд, по лицу ничего не понять. Я в замешательстве.
– Я думал, ты уже отправилась на поиски менее дурацкой работы, – отмечает он, опершись на столешницу.
– Нет…
Внутри все обмирает. Сердце выскакивает из груди и падает к его ногам, что было бы не так уж плохо, если бы он не был таким отстраненным, готовым раздавить его каблуком ботинка.
– Но ты же не хочешь работать здесь? Чего же ты тогда хочешь?
Я устраиваюсь на высоком стуле у барной стойки и смотрю на него, словно кот в сапогах на Шрека. Слова, в которые я хочу облечь свои мысли, – теперь, когда я сижу перед ним, кажутся недостаточно весомыми и важными. Есть столько всего, чем я хочу поделиться, что даже не знаю, с чего начать. Почему люди не способны придумать простой жест, с помощью которого можно показать кому-то все, что чувствуешь на самом деле?
– Ты не мог, не мог забыть, – качаю головой я.
– Спасибо за заботу, но я уже отдраил унитаз, если ты об этом.
Я ударяю кулаком по столешнице.
– Да послушай ты!
Он устало вздыхает и скрещивает руки на груди.
