– А что Мелани? – почти фыркнула Лили. Ее раздражало, что Пеони часто ставила интересы других выше своих. – Играет в подростковых сериалах на Netflix[51]. Пусть там и остается, а мы пойдем дальше…
– Я играю в театре. Именно мне досталась главная роль, если ты не заметила.
Лили хмыкнула, сложив руки на груди.
– Если долго гордиться единственным успехом, можно никогда не достичь следующего. – Лили всегда в это верила, как и Стенли, поэтому в их речи редко звучали такие слова, как «перерыв», «отдых» или «усталость», по крайней мере, в отношении дочери. – Да и какие здесь перспективы? – дернув плечом, продолжила наседать Лили. – Играть цветочницу до тех пор, пока не состаришься до миссис Хиггинс?
Пеони сморщилась. По большей части она согласилась играть в этой пьесе, потому что была влюблена в творчество Бернарда Шоу. Лили же волновало только присутствие дочери на сцене. Что угодно, лишь бы она не взбунтовалась и не бросила играть.
– Пеони, послушай. – Лили подошла ближе и положила руку ей на колено. – У тебя есть талант. Говорю это не потому, что ты моя дочь. Я большую часть жизни в индустрии и отличу настоящие бриллианты от поддельных.
– Но талант – возможность, а не обязанность, – с жаром произнесла Пеони и, заметив непонимающий взгляд матери, спокойнее добавила: – Я хочу сказать, что не каждый обязан выбирать какой-то путь просто потому, что у него есть определенные задатки.
– Мне кажется, ты перечитала умных пьес. Жизнь не так проста, как в книжках, и если у тебя есть, как ты говоришь, задатки, то нужно ими пользоваться и не пытаться изобретать велосипед, иначе потом можно горько пожалеть.
– Что, если я не хочу быть актрисой? Может, я буду писать стихи или пьесы, или стану врачом, или буду шить одежду? Мы ведь не знаем.
– Пеони, дети режиссеров не становятся портнихами, тем более в Лос-Анджелесе.
– Но что, если… у меня есть и другие таланты, о которых нам пока ничего не известно.
– И как долго мы будем ждать их пробуждения? Не забывай, ты выросла перед камерами, а на все остальное понадобится время. Куча времени, которого у нас нет, потому что деньги нужны сейчас. Ты ведь знаешь, в каком положении находимся мы с отцом.
– Деньги, значит?
Пеони знала, в каком положении они находились – в положении каждодневно растущих долгов, в которые влезали родители в попытке потакать собственным амбициям. Но она не понимала, почему именно ей приходилось вытаскивать из этого положения всю семью.
– Да, Пеони, деньги. То, что заставляет крутиться землю вокруг своей оси.
– А я-то думала, что природные силы, – безрадостно отметила она.
Лили прикрыла глаза, с шумом выдохнула. Терпение подходило к концу. Иногда она думала, что быть матерью Мелани куда легче.
– Если мы не выберемся из долговой ямы, а без тебя мы из нее не выберемся, то не будет театра, никаких перспектив. Ты не сможешь получить образование и писать стихи или пьесы, или лечить людей, или что ты хочешь делать, потому что мы на нуле. Наши счета пусты. Отца не берут ни в один стоящий проект, а на мелкие ему не позволяет согласиться гордость. А я спустила карьеру в унитаз, потратив последние восемнадцать лет на то, чтобы построить твою. И это все не должно пойти прахом. Я работала столько лет, чтобы ты оказалась под софитами, и, когда до них осталось всего пару шагов, ты говоришь, что не создана для этого. Нет, – качнула она головой, чтобы отогнать мысли о неудаче прочь. – То, что Элайза согласилась встретиться, – большая удача, за которую тебе стоит быть благодарной. Пора становиться взрослой и научиться понимать, когда стоит помалкивать, чтобы реальный мир не раздавил тебя в лепешку.
Пеони не стала спорить, хотя в ее голове точно так же крутились мысли о том, что будет, если ничего не выйдет. Она никогда не спрашивала, потому что боялась услышать ответ.
С тяжелым сердцем она схватила шляпу, нацепила на себя, поднялась на ноги и стала в центр сцены. Лили вернулась на прежнее место в зале, взяла в руки текст и начала с реплики Хиггинса:
– Если уж я возьмусь вас учить, то буду пострашнее двух отцов. Нате.
– Это еще для чего?
– Чтобы вытирать глаза. Вытирать нос, вытирать все, что окажется мокрым. И запомните: вот это – платок, а это – рукав. Не путайте их, если хотите стать леди и поступить в цветочный магазин.
«Кадиллак», заезжающий на парковку студии Джерри Стоуна, атакует толпа фанатов – девчонок возраста Энн. Они визжат, кричат и барабанят по дверям и окнам машины. Я завороженно и в то же время испуганно наблюдаю за ними. Подростковый зомби-апокалипсис.
Это такие же девчонки, как Энн, такие же, какой несколько лет назад была я. Они думают, что я особенная, не зная о том, что творится за пределами экрана. Готова поспорить на все туфли Manolo Blahnik в гардеробной, эти дети поверят во все, что я скажу.
Перед съемками меня, как куклу, одевают в белый костюм, красят и поправляют укладку. Когда визажист (на этот раз мужчина) покидает комнату, я выдыхаю и разминаю руки, чтобы унять дрожь.
