– Я переживу это, как и все остальное. Я справлюсь. – Девушка из зеркала говорит то же самое.
Кара отвлекается от телефонов и окидывает меня холодным взглядом, вопросительно поднимая тонкую бровь. Ей кажется, что я окончательно сбрендила. Мне тоже так кажется. Особенно сильно это чувство охватывает по утрам, когда я просыпаюсь в шикарном доме на холмах.
В тишине комнаты я в сотый, если не в тысячный раз прокручиваю в голове цифры, которые никак не становятся в нужном порядке…
Мелани помогла бы мне, она всегда находила нужные слова, когда внутренности сжимались тугим узлом от волнения или страха. Ночью я снова не сомкнула глаз, на этот раз намеренно. Я исписала не один лист в попытке вспомнить ее номер, хотя подозревала, что не свяжусь с ней. Но по какой-то необъяснимой причине эти чертовы семь цифр, до которых сжалось сознание, стали как никогда важны.
Если я не вспомню их, то со временем забуду и все остальное. Забуду, как папа читал газеты в полумраке гостиной под шоу Джерри Стоуна, как Энн ела лазанью на ужин, нырнув с головой в «Планету Красной камелии», как мама корпела над счетами и как Мелани заходила в кофейню, где я с пеной у рта спорила с Кевином по поводу количества положенных мне чашек кофе. Что, если придется попрощаться со старой жизнью, чтобы получить новую? От этой мысли стягивает виски.
Раздается стук. Я вздрагиваю. В гримерку вплывает Джерри Стоун. Сердце бьется где-то в горле. Кара встает.
– Пенни Прайс, доброе утро! Как дела? Как настроение? – Его широкую улыбку и пытливые голубые глаза я замечаю раньше, чем понимаю смысл произносимых им слов.
Когда он лезет обниматься, я обмякаю, будто нахожусь не в своем теле.
– В последний раз ты была здесь как начинающая актриса… Когда? – спрашивает он, отстранившись. – Года два назад? А теперь дашь фору любой знаменитости А-класса. Толпа на улице не стихает.
Я неловко улыбаюсь, пересиливая себя.
– Что ж, эфир скоро начнется. Собирайся с мыслями, не буду мешать.
– Джерри!
Он оборачивается.
– Мой отец смотрит вас со времен вечернего ток-шоу. Он сошел бы с ума, узнав, что я стою и говорю с вами.
Скорее, папа сошел бы с ума, узнав стоимость моего наряда, но я зачем-то пытаюсь польстить Стоуну.
Он усмехается:
– Это мой отец сошел бы с ума, узнав, что я стою и говорю с тобой. Впрочем, он и так спятил.
На этом беседа обрывается. Белоснежные виниры Стоуна и дорогой костюм скрываются за дверью.
– Что он имел в виду?
– У его отца деменция, – объясняет Кара. Судя по тону, это всем известно, но я слышу об этом впервые. – Он писал об этом в своей книге.
– Я не читала.
– Я тоже.
– И не стоило напоминать про вечернее шоу, – отмечает Кара.
– Это еще почему?
– Когда руководство канала дало ему дневное время вместо вечернего, его это подкосило. Ему не дали пинка под зад, но сместили пониже, чтобы не зарывался. С тех пор он пытается вернуть себе былое положение, порой перегибая палку… – Кара не продолжает, а мне неинтересно.
Закулисные интриги в жизни Стоуна волнуют меня примерно так же, как политика Намибии. Я без сил опускаюсь в кресло. Сердце колотится как ненормальное, во рту сухо. Я никогда не выступала перед такой большой аудиторией, тем более в прямом эфире центрального канала.
Бессмысленный поток цифр еле слышно звучит где-то в глубине, из-за чего я волнуюсь сильнее, представляя, как некрасиво будет выглядеть то, что я съела на завтрак, вне желудка. А так и будет, если я не возьму себя в руки.
Кара подходит сзади и опирается ладонями на спинку кресла. Наши взгляды встречаются в отражении.
– Каким бы милым он ни казался, не забывай, что он все же падальщик.
– Ты что, хочешь признать, что Итан прав?
Она пропускает мои слова мимо ушей.
– Хорошо думай, прежде чем отвечать. И не распространяйся о личной жизни, если не хочешь, чтобы завтра подробности появились в заголовках.
В дверь стучат три раза, но не входят.
– Осталось пять минут, – предупреждает Кара.
– Не знаю, – бормочу я, поправляя и без того отлично лежащие лацканы жакета, – Джерри показался милым.
– Естественно, – бросает Кара, открывая двери.
Мы выходим в полумрак длинного коридора, ведущего на сцену.
– Быть милой пираньей – его работа. – Кара быстро осматривает меня и поправляет прическу.
В коридоре творится безумие. Работники студии в черных футболках с надписью на спине «Шоу Джерри Стоуна» окружают, словно акулы истекающего кровью пловца. Десятки рук поправляют на мне одежду, в очередной раз припудривают, проводя кистью по лбу и щекам, и прикрепляют микрофон, а после один из них сопровождает меня и Кару до кулис, сообщая о моей готовности предстать перед публикой.
