– Не переживай, я не виню тебя. Твоя роль в этом деле не так велика, как тебе кажется.
– Я вправду хочу помочь. Мне плевать, что скажет Элайза, или Кара, или кто-либо еще. Я понимаю, что это важно. Я никому не скажу.
Он по-доброму усмехается, как папа много лет назад, когда я вставала на стульчик и говорила, что стану президентом или космонавтом.
– Пенни, ты не понимаешь, во что ввязываешься…
Я подбегаю к дверце «Мазерати».
– В любом случае у тебя не так много вариантов…
К нам бегут папарацци наперевес с камерами. Их всего пятеро, но вид у них одновременно усталый и напористый, словно они уже сутки играют в «Захват флага», где мы с Итаном и есть флаг.
Он ловит мой взгляд, тихо ругается, садится в машину и без разговоров дает по газам.
Тишина затягивается. Итан с силой вцепляется в руль и сжимает челюсти. Вены проступают у него на лбу. Он понимает, что зря взял меня с собой, но не останавливается, чтобы высадить. Я теряюсь в догадках. Что произойдет дальше? Он будто воды в рот набрал. Неизвестность затягивает, как вязкое болото. Когда я тянусь к сенсорному дисплею, чтобы включить музыку, Итан отзывается рассерженным голосом:
– Не прикасайся ни к чему в этой машине! – И спокойнее добавляет: – Для твоего же блага.
Я кладу руки на колени, как первоклашка, впервые пришедшая в школу, и замолкаю, боязливо посматривая на четкий профиль Итана. Шутки закончились! Возможно, я поторопилась с обещанием Каре держать Итана в рамках.
Минуя знакомые мне районы, включая зеркальный Файнешнл-дистрикт и чуждый Литтл-Токио, мы выезжаем на шестидесятое шоссе Помона, по которому едем около получаса в полной тишине. За окном мелькают незнакомые дороги и территории, они похожи на все пригороды южных американских штатов, вместе взятые. Скромные одноэтажные домики, не навевающие ничего, кроме скуки, со временем сменяются опасно тихими местами. Как в фильме про зомби-апокалипсис, здесь никого нет, и лишь где-то вдали слышится скрежет железных ворот, качаемых ветром.
Мы останавливаемся в одном из районов, где большинство домов представляют собой старые трейлеры с облупившимися и проржавевшими дном и крышей. Надеюсь, от «Мазерати» здесь не открутят все, что можно.
Итан об этом почему-то не задумывается, он сжимает руль так, будто представляет вместо него чью-то шею.
– Я оторву ей голову. Клянусь, – рычит он. Угроза звучит более чем серьезно, и выглядит он так, словно способен это сделать.
Проходит еще несколько минут, прежде чем он выходит из машины. Я следую за ним, останавливаясь у подножия лестницы, наскоро сделанной из старых досок и ржавого металла.
– Оставайся здесь, – бросает он.
– А если на меня кто-нибудь нападет? – Я ежусь, обнимая себя за плечи в попытке защититься. – Этот район не выглядит безопасным.
– Не переживай, до ночи все будут спать, – говорит он с полным знанием дела. – Возвращайся в машину и оставайся там, – продолжает он, видя мою неуверенность, – даже если услышишь женский крик, да и продлится он недолго.
– Ты шутишь?
Брови Итана сдвигаются к переносице.
– Как никогда серьезен.
– Тебя посадят, Итан.
Его лицо искажает недовольная гримаса.
– Убежден, что, если порежу ее на куски и спрячу в чемодан, а потом скину в Лос-Анджелес[55], меня оправдают.
– Нет! До тех пор, пока в Штатах существует закон.
Его губы искривляются.
– Если уж мы говорим серьезно, тебя не оправдают. Один-восемь-семь – статья Уголовного кодекса Калифорнии, согласно которой тебя обвинят в убийстве первой степени, а оно влечет за собой наказание от двадцати пяти лет до пожизненного заключения в государственной тюрьме. При самом удачном раскладе тебе будет за пятьдесят, когда ты освободишься.
Он смотрит на меня так, словно видит впервые, и молча скрывается за дверью. Похоже, описание последствий для него прозвучало как детская страшилка.
Сидя на хлипкой грязной лестнице трейлера, я слышу бо́льшую часть разговора. Сначала до меня доносятся лишь отголоски, но со временем мать Итана повышает голос настолько, что мне не приходится напрягать слух.
– После его смерти у меня отняли все…. Я здесь одна. Теперь я всегда одна… Совсем одна, понимаешь?.. В этой дыре, – произносит она невпопад. Она что, пьяна?
Итан молчит. Долго. Или говорит чересчур тихо, поэтому мне не слышно.
– Знаю, что ты тоже страдаешь из-за его смерти, но не хочешь, чтобы это видели.
– Нет! Я не страдаю и не скорблю. Меня настолько переполняет злоба, что разрывается сердце, и я не знаю, как это прекратить. Я ненавижу его! Теперь даже сильнее, потому что ему все сошло с рук… Он умер, и ему все сошло с рук.
– Я знаю, каким тираном был отец, но я всегда делала все, чтобы защитить тебя…
– Сколько? – перебивает он.
– Что? – лепечет она. – Что «сколько»?
– Сколько они тебе обещали? – интересуется он, тем самым голосом, что соответствует его горькой усмешке.
– Они?
– Телевизионщики! За интервью. Сколько? Я дам больше. Назови сумму, и к вечеру она будет у тебя на руках.
– Какая еще сумма?
– За твое молчание.
– Мне нужны не деньги, – заявляет она благородно, но после все же добавляет: – Не только деньги.
