Я снимаю платье и кидаю на пол, оставаясь в одном белье. Будь я в теле Пеони, я бы чувствовала себя неловко, но Пенни нечего скрывать – на ее теле нет лишнего жира, волос и растяжек. Брэд помогает влезть в Elie Saab.
– Ну как? – интересуюсь я.
Брэд крутит пальцем в воздухе. Я, как балерина в музыкальной шкатулке, послушно разворачиваюсь на триста шестьдесят градусов.
– Следующее, – заключает он.
Я вылезаю из синего платья и ныряю в шелковое серое, а потом и в черное.
– Не мрачновато ли для дня рождения? – спрашиваю я.
Брэд каждый раз смотрит с таким важным видом, будто раскрывает всемирную тайну: есть ли Бог, одни ли мы во Вселенной, излечим ли рак, подходит ли это платье Пенни Прайс…
– Еще раз второе, – изрекает он, а потом просит примерить первое, затем – опять третье, а потом снова первое. К концу примерки я так устаю, что готова надеть хоть мусорный мешок, если его не придется снимать сотню раз.
В итоге Брэд советует остановиться на сером платье от Valentino. Я сразу соглашаюсь. Может, это его тактика – уморить клиента, чтобы решения принимались безоговорочно?
Внизу раздается шум. Чьи-то ноги шагают через гостиную на кухню.
– Что там происходит?
– Подготовка к вечеринке, – бросает Кара, уставившись в телефон.
Брэд проходит к полкам с туфлями и выбирает несколько пар: серые лодочки от Christian Louboutin и белые от Manolo Blahnik, подаренные мамой. Для меня они практически одинаковы, но он снова заставляет сотни раз менять одни на другие, пока не определяется.
Через полчаса приезжают визажист и парикмахер. Я не запоминаю их имен. Платье отправляется в чехол, а на меня натягивают махровый халат. В кресле я провожу почти два часа. Из спальни негромко доносится Lucky Бритни Спирс:
Все внимание сосредоточено на мне. Я звезда вечера и должна быть в восторге, но чувствую себя выставленным на витрину манекеном, персонажем реалити-шоу семейства Кардашьян[63]. Мысли в голове смешиваются в безумный салат, из которого не достать ни одного ингредиента.
Увижу ли я Крега? Поговорю ли с Итаном? Съем ли торт? Сколько мозолей на моих пятках будет к концу вечера?
К дому съезжается десяток машин класса люкс. Богатые друзья (которых я либо не видела никогда, либо только в соцсетях) не скупятся на подарки: туфли, сумки, платья, аксессуары, духи и музыкальные пластинки в ярких обертках заполоняют спальню. Я представляю, как в конце дня открою дверь и меня засыпет коробками по самую макушку.
Алкоголя на вечеринке нет, но эмоции с такой силой ударяют в голову, что на время охватывает блаженство, бурлящее внутри, как шампанское. Громкая музыка окрыляет, несет, стучит в висках, бежит по венам, распространяясь по телу.
Я становлюсь одной из красоток, так любимых глянцем, которые танцуют у бассейна в дорогих платьях. Закрываю глаза и запускаю руки в волосы. Никакого надзора, никаких приказов, я буду двигаться как захочу. Я впервые ощущаю себя неотразимой, и для этого не нужны ни комплименты, ни алкоголь.
В толпе гостей нахожу Итана и прижимаюсь к крепкому телу, чувствуя, как напрягаются его мышцы. Запускаю ладони в его волосы, глажу по голове, по рукам, спине… Ощущаю его дыхание на разгоряченной коже, вдыхаю его запах. Прижимаюсь сильнее и подбираюсь губами к ямочкам на щеках… к бледному лицу Крега. Открываю глаза, испуганно осматриваюсь и поправляю платье, пытаясь выглядеть как можно более нормальной перед группой жестоких критиков в собственном мозгу. Кружится голова, пульсируют виски. Вокруг блестят платья и лица гостей, но Итана, а тем более Крега среди них нет.
Итан стоит вдали у стеклянной двери, ведущей к бассейну, внимательно наблюдает за мной, но не подходит. Дыхание приходит в норму, и губы непроизвольно расплываются в улыбке. Он вяло машет мне, я жестом приглашаю его присоединиться, но он качает головой и скрывается в глубине дома.
Я продираюсь сквозь толпу и следую за Итаном. Нахожу его в полумраке кухни. На нем темно-серый лонгслив с v-образным вырезом и черные джинсы, но даже в такой простой одежде он прекрасен. Желание отчитать его за опоздание резко улетучивается.
– Ты не против, если я открою виски прямо сейчас? – без прелюдий заявляет он, открывая бутылку Glenfarclas восемьдесят второго года.
– Ты уже пьян? – спрашиваю я, глядя, как он трясущимися руками наполняет стакан карамельной жидкостью.
