– Ты понятия не имеешь, каково это. Бояться того, с чем остальные сталкиваются каждый день, не замечая этого. Я боюсь общения, отказов, быть униженным или опозоренным, оказаться в центре внимания. Боюсь всего, что связано с людьми. Боюсь общества. Социофобию называют болезнью упущенных возможностей, и это не просто красивое название. Это расстройство не выглядит смешно или мило.
Я, чтобы ты знала, дипломированный финансист. Я вовсе не горжусь этим, но это важно. Я отработал пару месяцев после выпуска, но понял, что выбросил четыре года жизни в трубу, потому что ненавидел себя каждый день, отправляясь в офис. Я попытался убить себя, потому что верил, что не создан для этого мира. Потом почти полгода просидел в заточении, не выходя из дома. Боялся выглянуть в окно, не говоря о том, чтобы выйти на улицу. Постепенно сбережения закончились, и мне пришлось искать работу.
Я случайно увидел вакансию бариста в интернете, и единственным плюсом в ней было то, что кофейня находится в десяти минутах ходьбы от дома. Я собирался неделю с силами, чтобы позвонить и договориться насчет собеседования. Меня взяли – сначала на пару часов в качестве стажера, потом на полный день. Было нелегко, но я переборол себя, прошел терапию и к концу года смотрел людям в глаза, не покрываясь испариной и не чувствуя дрожи в руках. Но я боялся взять хоть один выходной, боялся, что если на день останусь дома, то все повторится снова. Вот почему мне нужна эта дурацкая работа. Вот почему я неохотно сближаюсь с людьми.
Я растеряна, это самый большой монолог, который Крег когда-либо произносил.
– Я понимаю, что это не работа мечты для многих. Быть бариста не так же круто, как быть финансистом, но эта работа помогает не сойти с ума. Она кормит меня, к тому же спокойна и стабильна. И самое главное – она мне нравится. Впервые в жизни мне нравится то, что я делаю. Я там, где должен быть. Я больше не предаю себя. И пусть я никогда не буду сниматься в фильмах и петь на сцене. Пусть не стану известным и рекламу с моим лицом не повесят на билборды. Пусть даже никогда не стану просто душой компании. Это неважно! Не все рождены быть Ди Каприо или президентом. Я точно не рожден. И слава ни черта не значит.
Он продолжает путь. Я стою, замерев на добрых полминуты, а потом нагоняю его.
– Я не бросила колледж, – признаюсь я, запыхавшись, – меня вышвырнули. Я не ходила на занятия, потому что предпочла лекциям кастинги. Я сказала Мелани, что ушла, и планировала сказать родителям то же самое. Будто я сама выбрала путь. Будто я что-то решаю в жизни, – правда вылетает изо рта, как вода из прорвавшейся трубы.
– Но ты решила. Решила не ходить на занятия, – справедливо замечает Крег и прячет руки в карманы.
– Да, но мне нужен был запасной вариант, если с актерской карьерой ничего не получится, а у меня его отняли. Потом ком лжи рос со скоростью света: я сказала Мелани, что работаю менеджером, а не уборщицей, заставила сестру врать про мою учебу, и черт знает сколько раз я лгала на прослушиваниях… и тебе лгала. Меня до сих пор бросает в жар, когда я думаю, что все откроется, – никому не нравится, когда им врут.
– Скорее, никому не нравится узнавать, что их обманули.
Он останавливается у билборда с двухэтажное здание и окидывает его ничего не говорящим взглядом.
– Я думала, ты пошутил насчет билборда, – отмечаю я, становясь рядом.
– Зачем мне шутить о таких ужасах?
Я недовольно хмыкаю, прищуриваясь. Его рот изгибается в подобии улыбки, но она быстро исчезает с лица.
– Поначалу я подпрыгивала, видя себя на билбордах, а сейчас это кажется таким обыденным, что я и не замечаю.
– Даже необыкновенное перестает удивлять, когда становится привычным. Человек, в сущности, привыкает к чему угодно – это одновременно и радует, и удручает.
Я непроизвольно улыбаюсь, потому что Крег магическим образом облачает мои едва зародившиеся мысли в слова.
– Ты что, слышишь мои мысли?
– Это нетрудно. Скоро ты тоже научишься слышать свои мысли.
Вокруг тихо. Наши лица освещают только тусклые фонари. Полумрак вечера по-особенному светлый и уютный.
– А ты хотел бы туда? – вдруг спрашиваю я, кивая поверх билборда на темный бархат неба.
– Куда? В космос?
Я не отвечаю, но он и без того понимает, что я хочу сказать.
– Нет.
– Почему? Ты ведь не любишь людей.
– Есть исключения.
– Кто бы мог подумать, что у вас с Пенни столько общего?
Он вопросительно мычит.
– У нее тоже проблемы с крышей – смешанная депрессия, которая…
– Я знаю, что это, – перебивает он.
– Тогда ты знаешь, что при такой депрессии привычное подавленное состояние сменяется чем-то наподобие маний, как при биполярном расстройстве. В большинстве случаев она сопровождается заторможенностью, бессонницей и чувством вины.
– Похоже, ты отличный подопытный для психотерапевта. Не боишься?
– Чего именно?
– Что тебе досталась не только жизнь, карьера и внешность, но и болезни Пенни?
– Но я не изменилась – изменилось все вокруг.
– Иногда это одно и то же.
Наступает тишина, но после всего, в чем мы признались друг другу, она не кажется неловкой.
– Ты прав, – наконец признаю я.
