Повисает тишина, но беседа продолжается на другом, до этого неизвестном мне уровне. Я смотрю на него, а он – на меня. Раньше я не замечала, что его щеки и лоб усеяны светлыми веснушками. Не видела густые брови, в которых спрятался едва заметный белесый шрам. Не смотрела в темно-карие глаза. Я будто вижу его впервые, отчего больно пульсирует в висках и словно ток проходит через тело. Неужели я та самая идиотка, искавшая годами очки, которые когда-то сдвинула на лоб?
– Как мне тебя понять, Пеони Прайс?
– Меня не нужно понимать. Только обнимать и пять раз в день кормить.
– Ты как кот. – Он улыбается уголком губ, грустно, но не безнадежно, а после усаживается на стул, подпирая голову рукой. – В холодильнике есть пицца и мороженое.
– Думаешь, я стану есть после такого? – возмущаюсь я.
– Мы оба знаем, что станешь.
Я хмыкаю. Будь он кем-то другим, я бы с легкостью соврала, но он знает меня слишком хорошо.
– За это я готова тебе все простить.
Я открываю холодильник и достаю из морозилки ведерко с мороженым, щедро поливаю соленой карамелью.
– Будешь еще что-нибудь? Воду, сок? – интересуется он.
– А есть что-нибудь покрепче?
– Нет, – качает головой он. – Это зона… – он разводит руки, указывая на пространство вокруг, – зона, свободная от алкоголя. Понятно?
– Какая, должно быть, это скучная зона.
– Моя зона.
– Ну тогда кофе с двойной порцией карамели.
– С мороженым? Ты что, хочешь попрощаться с зубной эмалью?
Альтер эго Крега Кевин всегда предостерегает меня от, как ему кажется, ошибок и глупостей. Ему не нравилось, когда я пила много кофе, мыла посуду без перчаток и слишком долго пялилась в телефон. Раньше это бесило, но не сейчас. Сейчас я осознаю, что Кевин заботился обо мне – да, именно заботился, – не получая от этого никакой выгоды.
– Ты такой зануда, Кевин. Но порой твое ворчание безумно очаровательно, – отмечаю я и выплываю с мороженым из кухни.
Повисает тишина, а после доносится скрип открывающихся ящиков и звон посуды. Я жду немного, прислушиваюсь, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.
В гостиной я чувствую себя как дома. Такое случается редко, но иногда я попадаю в места, где никогда не была, и понимаю, что нахожусь именно там, где должна быть.
Включаю музыкальный центр и плавно двигаюсь по комнате:
Стены выкрашены в приятный бежевый цвет. В моем доме – старом доме – стены такого же цвета. Мебели немного, обстановка почти спартанская: клетчатый диван посреди комнаты и кофейный столик. У стены рядом с окном расположился стеллаж, на котором педантично расставлены по алфавиту книги. Рядом стоит гитара. Напротив окна – девственно-чистый письменный стол, а над ним доска с кучей вырезок из журналов, в основном фотографии природы. Телевизора нет.
На кофейном столике лежат камера и снимки, один я беру, отставляя ведерко с мороженым в сторону. На нем запечатлен переулок, по которому Крег каждый день идет на работу. Умирающее солнце превращает небо в фиолетово-розово-красное полотно и отражается в стеклах домов. Вдалеке видна одинокая, еле различимая фигура. На другой фотографии пляж Санта-Моники. Я узнаю́ его, потому что часто ездила туда с родителями. Солнце только поднимается. На пляже ни души.
– Это твои фотографии?
Крег ставит на кофейный столик стакан с ярко-оранжевым соком и сэндвичи с ветчиной и сыром. Он распустил волосы! Я впервые вижу его с такой прической. Теперь он похож на рок-музыканта. Я засматриваюсь на волосы и на него самого. Щеки вспыхивают.
– Что-то не так? – интересуется он.
– Ты выглядишь… иначе.
Он садится рядом на диван.
– Да, они мои, – отвечает он, кивая на снимки.
– Мне нравится.
– Я редко показываю их кому-либо.
– Почему? Уверена, они многим понравятся.
– Это не для других. Мне нравится фотографировать. Я так выражаю себя. – Он ненадолго затихает. – А у тебя… у тебя есть что-то такое, что ты делаешь для себя?
– Нет.
Он молчит, пристально смотрит.
– Ты никогда не говорил, что занимаешься фотографией.
– Ты никогда не спрашивала.
– Это не просто снимки – в них есть душа. У тебя определенно талант, я не шучу.
Он заправляет волосы за уши.
