Возвращаю гитару на место. Включаю музыку, чтобы избежать тишины.
– На самом деле я больше ничего не умею, – признаюсь я и сажусь на место. – Выучила эту песню для прослушивания.
– А я подумал, чтобы кадрить парней.
Наверное, он задумывал шутку, но получился комплимент.
– Так что, вышло? – Я расплываюсь в улыбке.
– Мне… понравилось.
– А ты говоришь, что в прослушиваниях никакой пользы.
– Почему Toxic?
– Ну… Потому что – только не смейся – я фанат Бритни Спирс.
– Не буду.
– Да ну? Ты же наверняка считаешь ее бесталанной попсовой певичкой.
– Вовсе нет. У нее есть талант, но приближенные зачем-то заставляют ее скрывать его от общественности.
Я недовольно фыркаю.
– Эта группа, этих ребят ты явно считаешь талантливыми. – Я киваю на музыкальный центр. – Ты всегда их слушаешь.
– Не всегда, но часто.
– Я их не знаю.
– Это Nothing But Thieves[70].
– Впервые слышу.
– Они не слишком популярны.
– И из-за этого нравятся тебе еще больше. – Вывод напрашивается сам собой: – Слава ничего не значит.
– Слава ничего не значит, – подтверждает он. – А что ты слушаешь… кроме Бритни Спирс?
Я задумываюсь, а после перечисляю, загибая пальцы:
– Билли Айлиш, Лану Дель Рей, Тейлор Свифт, Ариану Гранде, Холзи и…
Он молчит, но, кажется, вот-вот рассмеется.
– Не суди меня за это! – Грожу ему пальцем.
Он примирительно вскидывает руки ладонями наружу:
– И не думал.
– А вот и думал, – ощетиниваюсь я. – Считаешь, что поп-музыка для определенного типа людей?
– Любая музыка для определенного типа людей.
– Думаешь, она для идиотов. – Вопрос превращается в утверждение.
– Я так не считаю. Я отвечаю за то, что говорю, но не за то, что ты слышишь. И почему ты так заводишься?
– Ты считаешь все популярное плохим, а я теперь, если ты не заметил, тоже популярна.
– Как раз это я заметил…
– Ну да. – Я хватаю ведерко с мороженым. Всегда хочется сладкого, когда волнуюсь. И почему я переживаю из-за его мнения? – «Планета Красной камелии» собрала более полутора миллиарда долларов в мировом прокате…
– Ты его хоть видела?
– Что видела?
– Фильм.
Я отставляю ведерко.
– Как-то времени не было.
– То есть ты даже не знаешь, из-за чего весь сыр-бор?
– Миллионы людей не могут ошибаться.
– Про мух говорят то же самое.
Я строю недовольную гримасу, снова хватаю мороженое и, не ощущая вкуса, глотаю одну ложку за другой до боли в горле. Потом беру сэндвич и, почти не пережевывая, запихиваю в рот, за ним другой. Крег подозрительно смотрит на меня, не сводя взгляда. Заметив это, я кладу остаток последнего сэндвича на тарелку.
– Я не все рассказала тебе, – признаюсь я, обхватив коленки ладонями. – Нет, ты не поймешь! – Я качаю головой, пытаясь отбросить эту мысль. Почему я думаю, что должна рассказать ему? Я не знаю. Но почему-то это кажется правильным.
Он ободряюще кивает.
– Я много думала об этом, но никогда не говорила вслух. Никому не говорила… У меня пищевое расстройство.
– Ты вызываешь рвоту?
– Нет! Я не идиотка. Я знаю, что это опасно.
– Что же ты делаешь?
– Я… как бы сказать… я… не глотаю еду. Жую и выплевываю, когда я одна и знаю, что не стоит есть, но хочется. Тогда… – Я тяжело и громко выдыхаю. Сложно говорить, но не стыдно. Не перед ним. – Я знаю, что буду винить себя, если съем, но и не есть не могу. Еда мне помогает справиться с… Да со всем!
Он долго молчит, похоже, подбирает слова, чтобы не обидеть и не показаться равнодушным.
– Это серьезно, Пеони, – наконец произносит он. – Ты не хочешь поговорить об этом с кем-то, кто разбирается в вопросе? Кто окажет тебе помощь?
– С психотерапевтом?
– Например.
– Наверное, но не сейчас.
– В этом нет ничего такого, чего стоит стыдиться.
– Ты знал об этом?
– Не о том, что именно ты делаешь, но я же вижу, что у тебя странные отношения с едой: в один день ты ешь все, что видишь, а в другой – кричишь, если я добавляю карамель в кофе.
Я киваю, признавая его правоту, но он не винит меня. Крег никогда этого не делает, даже если я поступаю неправильно.
Он молчит и смотрит в окно, я – на его доску с фотографиями. Одна из песен любимой группы Крега сменяется на The Beach The Neighborhood:
– Эту я знаю, – признаюсь я, улыбнувшись.
