Где искры из глаз, узел в животе и прочие признаки радости и возбуждения, которые я представляла себе не раз, мечтая о поцелуе с ним?
В очередной раз вспоминаю темные глаза Крега, его дыхание и руки на моем лице, отчего покрываюсь мурашками.
С этим не поспоришь. Я чертовски просчиталась, обидев Крега, и осознаю это в полной мере лишь сейчас.
Бью себя по лбу. Снова и снова! Голова должна болеть, если в ней что-то есть. Но голову я не чувствую – болит сердце.
– Раз уж мы сегодня говорим начистоту… – Хриплый голос Итана заставляет вернуться в реальность из отчуждения, на волнах которого я качаюсь, окончательно теряя остатки самоуважения.
– Я хочу… – Он медлит. – Мне нужно… – Снова замолкает. – Я должен сказать кое-что…
Я жду.
– Я сказал, что не буду ни с кем говорить об этом…
– Говори.
– Ты должна понимать – это может ранить…
– Я слушаю.
– Последние годы я часто думал, как рассказать об этом. Подбирал разные слова. Даже писал их на бумаге. Но не нашел подходящих прилагательных и существительных, так что я скажу как есть…
Он запрокидывает голову и уставляется в потолок, я делаю то же самое. Перед глазами плывут круги, как от камня, запущенного в воду.
– Когда я был маленьким, отец насиловал меня.
Я резко выпрямляюсь. Не дышу. Цепенею. Не моргая смотрю на Итана.
– Когда я подрос, он перестал это делать. Только бил меня. В тот день, когда я ушел из дома, я впервые дал сдачи. Избил его и сбежал.
Молчание.
– Я не вернулся бы, даже если пришлось бы умереть от голода. Были времена, когда я подыхал на улице, как дворняга.
– Итан, это… – После каждого слова ком в горле разрастается. Любого слова, как и молчания, недостаточно, чтобы выразить мои чувства.
– Он делал… – Он с силой зажмуривается. – Он заставлял меня делать такое…. – С шумом выдыхает, и из уголка глаза катится слеза. – Я ненавидел себя за это. Ненавидел, что позволял ему.
– Ты был ребенком.
– Да. – Он поднимает голову, осмелившись взглянуть на меня. – Когда я это понял, я стал ненавидеть его. – Он прикусывает губу до крови. – Это помогало. Ненависть помогала… Благодаря ей я добился всего, что у меня есть. Благодаря ей я жив. Я держался на голой ненависти много лет, но она отравляла. Я чертовски устал ненавидеть. Я не могу его простить, но и ненавидеть больше не могу. Внутри все выжжено дотла. Нет сил ненавидеть, нет сил любить.
Тишина.
– Я никогда не говорил об этом вслух, но после случившегося подумал, что только так я… выйду из всего этого живым. Хотя в нашей семье это мало кому удавалось…
– Возможно, твоя мать вправду не знала.
– С чего ты взяла?
– Я не представляю, как она могла допустить такое.
– Она все знала, поэтому она и убила себя.
– Думаешь, ее замучила совесть?
– Не думаю, что она у нее была. Но все равно… мать я презираю сильнее, ведь мир – опасное место, но не потому, что плохие люди совершают плохие поступки, а потому, что есть те, кто смотрит на это и ничего не делает.
Он стирает мокрую дорожку с виска тыльной стороной ладони.
– А знаешь, что самое ужасное? – спрашивает он после и, не дожидаясь ответа, продолжает, мельком взглянув на меня: – Хотя у кого я спрашиваю? Ты-то точно знаешь. После того как я попал в руки Элайзы, ничего не изменилось. Все то же насилие, без физического проявления, но все же…
По спине пробегает холодок. До меня только сейчас в полной степени доходит смысл сказанного.
– Весь мир меня обожает, а внутри я пуст. Ненавижу себя за это. И мир – тоже… Но, по крайней мере, теперь я знаю, для чего терплю. – Он залпом осушает стакан.
Мое тело цепенеет.
– Можем выпить еще, если хочешь, – предлагает он.
– Да, – соглашаюсь я, надеясь напиться настолько, чтобы наутро ничего из этого не вспомнить.
Он не без труда встает и вскоре возвращается с новой бутылкой.
В голове не остается мыслей. Лишь звенящая пустота и тупая нарастающая боль.
Снова повисает тишина, нарушить которую никто из нас не стремится. Кто знает, что она в себе таит?
– Пенни!
Имя звучало вдалеке. С закрытыми глазами казалось, что и вовсе из другого измерения.
– Пенни!
Голос стал настойчивее и обеспокоеннее.
Темнота – это не просто отсутствие света. Темнота – отсутствие чего бы то ни было вокруг. Она долго стояла перед глазами, но каким-то необъяснимым образом все равно кружилась. Кружилось сознание и мысли, а сердце неистово прыгало: вверх-вниз, вверх-вниз. Йо-йо из плоти и крови.
Постепенно дыхание стало более редким. Тишина поглотила все вокруг. Только издалека раздавался скрип половиц и шарканье. Кто-то вошел в комнату. Сильные руки подхватили обессиленное тело Пенни и быстро вынесли куда-то, где темнота под веками сменилась краснотой. Хватка ослабла. На полу было твердо, холодно и будто бы скользко.
– Сколько ты выпила? – Руки схватили ее за подбородок. – Сколько там было?! – Мужской голос – Пенни и не предполагала, что есть еще и тело, – назойливо звучал неподалеку. – Сколько там было, твою мать?
